Чужой берег - Игорь Алмазов

Тут спорить было не с чем, и я не спорил. Антонов огонь на голени в этом веке лечится одним способом, и способ этот я знал не хуже него.

— Где режете?

Маршалл сказал то, чего я и боялся.

— Выше колена.

Я помолчал.

— Дозвольте спросить, отчего выше?

— Оттого, что так учат, — Маршалл вытирал руки полотенцем. — И оттого, что я тридцать лет режу и знаю, чем кончается, когда режут близко к гнили.

— Чем?

— Тем, что через три дня гниёт культя и приходится резать второй раз, а второго раза он не выдержит, — он бросил полотенце. — Выше колена надёжнее. Там мясо чистое.

Всё это была чистая правда.

И в его веке это было правильно. Хирурги этого времени резали с запасом именно потому, что не умели определить границу и не имели ничего против нагноения. Отступи повыше — и вероятность выжить растёт.

Только за эту вероятность платит человек и платит всю свою оставшуюся жизнь.

— Господин Маршалл, — сказал я. — Дозвольте мне поглядеть ногу.

Он посмотрел на меня секунды три.

— Глядите.

Я подошёл, присел и стал разматывать.

Мэри держала фонарь, хотя было светло, и держала его так, чтобы свет ложился вдоль ноги, а не поперёк. Я на неё поглядел, и она чуть кивнула. Она знала, зачем так.

Дальше я работал молча, минуты четыре.

Со стороны выглядело, будто я просто ощупывал ногу, но я искал границу.

При антоновом огне мёртвое от живого отделяется полосой шириной в ладонь, а вовсе не резкой чертой. И глазом её видно плохо, потому что кожа над живым мясом тоже успевает потемнеть.

Зато её можно найти руками.

Первое — тепло. Я вёл тыльной стороной пальцев снизу вверх, медленно, и слушал, где кончается холод. Мёртвое холодное, живое тёплое, и переход чувствуется отчётливо, если не спешить.

Холод кончился на четыре пальца ниже колена.

Второе — чувствительность. Я взял иглу и стал колоть, начиная снизу, спрашивая через Мэри. Внизу он не чувствовал ничего. На середине голени сказал, что тупо. А на ладонь ниже колена дёрнулся.

Третье — кровь. Я уколол глубже в двух местах. Внизу не пошло вовсе. Выше границы выступила капля — красная, а не тёмная.

Четвёртое, самое важное.

Я подвёл пальцы под колено, в ямку, и нашёл пульс.

Он был. Слабее, чем на здоровой ноге, но отчётливый.

— Мэри, — сказал я тихо. — Подведите пальцы сюда, под колено.

Она поглядела на отца. Отец стоял к нам спиной, у окна.

И она подвела. Стояла так секунды три, потом убрала руку.

— Есть, — сказала она.

— Скажете ему?

— Нет, — Мэри посмотрела мне в глаза. — Скажете вы. Мне он ответит, что я не хирург. А вам ответить так не сможет.

И прибавила тише, уже отвернувшись:

— Я нынче второй раз за вас говорю. Вы заметили?

Я разогнулся.

Мэри поставила фонарь на табурет.

— Господин Маршалл. Дозвольте, я скажу. Резать надо ниже колена.

— Где именно?

Он спросил это раньше, чем возразил, и я понял, что он меня уже слушает.

— Холод кончается на четыре пальца ниже колена, — сказал я. — Резать надо на два пальца выше этого места, чтобы хватило на лоскут.

— На лоскут, — повторил Маршалл. — Стало быть, вы и про лоскут думали.

— Без лоскута будет нечем закрыть. А закрывать надо кожей, которая живая.

Маршалл выпрямился и поглядел на меня уже совсем иначе.

— Молодой человек, — сказал он холодно. — Вы у меня в доме второй раз.

— Так точно.

— И вы предлагаете мне оставить ему гниль.

— Я предлагаю не оставлять. Сэр, я вам не про науку скажу, а про то, что видел руками. Извольте проверить сами, я подожду.

Он проверил. За это я его после уважал, и уважал крепко.

Он мог меня выставить. Он был у себя дома, тридцать лет резал и разговаривал с подлекарем чужого флота, который годится ему в сыновья.

А он взял иглу и присел.

Проверял он тем же порядком, что и я: тепло тыльной стороной пальцев, игла снизу вверх, кровь в двух местах. И, наконец, пальцы под колено.

Поднялся он не сразу.

— Пульс есть, — сказал он.

— Есть, — кивнул я.

— Слабый.

— Слабый, а есть, — я подался вперёд. — Господин Маршалл, ежели там пульс, значит, туда идёт кровь. А куда идёт кровь, там живое, и там будет заживать.

Он молчал долго.

— И всё-таки я отрежу выше, — сказал он наконец.

— Отчего?

— Оттого, что ежели я ошибусь ниже, он умрёт. А ежели я отрежу выше, он будет жив.

Я сказал то, ради чего затевал весь этот разговор, и сказал не про медицину.

— Он будет жив, — согласился я. — Кем?

Маршалл поглядел на меня.

— Что?

— Кем он будет жив? — я показал на Кемпа, сидящего на скамье. — Ему тридцать девять лет, он работает у канатного двора, и у него, я думаю, дети.

— Четверо, — вставила Мэри.

— Четверо, — я повернулся к Маршаллу. — Ежели вы отрежете ногу ниже колена, он через полгода встанет на деревяшку и пойдёт работать. Работать он будет сидя и стоя, по вантам ему уже не ходить. Он останется человеком, который кормит четверых.

Маршалл слушал.

— А ежели выше колена, то колена у него не будет. Деревяшку к бедру приладить можно, я такие видел, только они на ремнях через плечо и стоят как полгода его работы. И ходить на ней он будет шагом старика. К канатному двору он не вернётся. Он до конца жизни будет сидеть на пороге и просить у прохожих. Я таких на здешней улице вчера видел десяток.

В комнате стало очень тихо.

— Вы говорите: ежели ошибётесь ниже, он умрёт, — сказал я. — А я вам скажу, что ежели вы отрежете выше без нужды, он тоже умрёт. Только не за три дня, а за пять лет, и от нищеты, и вы этого уже не увидите.

Маршалл смотрел на меня, и лицо у него было каменное.

— Вы дерзкий, — сказал он.

— Виноват.

— И вы очень молоды.

— И это верно.

Он отвернулся к окну и постоял.

— Мэри, — сказал он, не оборачиваясь. — Спроси у него сама. Скажи, как есть: можно резать выше и вернее, а можно ниже и с риском, и риск такой-то.

Мэри пошла к скамье.

Говорила она с Кемпом минуты две. Я не понимал почти ничего, кроме того, что она не уговаривала и голоса не повышала.

Потом Кемп что-то ответил.

Сказал коротко, три или четыре слова, и посмотрел при этом на свои руки.

— Он говорит: ниже, — перевела Мэри. —