Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

той же ситуации действовали совершенно по-иному: взяв Преслав, Иоанн Цимисхий отпустил пленных болгар (Скилица, 1988. С. 127), а за «схваченным» Борисом сохранил царский титул и регалии (Лев Диакон, 1988. С. 72, 74; Скилица, 1988. С. 125), «уверив, что он явился отомстить за мисян, претерпевших ужасные бедствия от скифов» (Лев Диакон, 1988. С. 72). Проявив наглядно свою традиционную политику «разделяй и властвуй», заставив удалиться Святослава и заключив с ним мир, византийцы укрепили болгарские крепости и города как свои, даже переименовав часть из них, включая столицу Болгарии (Там же; Скилица, 1988. С. 133). Они заставили «царя мисян Бориса» «сложить с себя знаки царского достоинства», введя его при этом в круг византийского чиновничества, дав «сан магистра» (Лев Диакон, 1988. С. 73). Здесь наглядно проявляются разные методы реализации одной — «имперской» — идеи у прямолинейных, не искушенных в политике росов и у «коварных греков». Если же говорить по сути, то механизмы образования «империи» Святослава более всего напоминают попытку реанимации «двухуровневости» власти по образцу Игоря, а также Болгарии до реформ Крума и Омуртага (с сохранением «местных» княжеских династий). Были и дополнения в духе отношения правителя «дружинного государства» среднеевропейской модели[185] к своим подданным (кроме дружины, естественно) как к рабам. В Византии — наоборот: подданные «свободны», но никакой власти, кроме Богом данной василевсу, быть не должно. Сочетание мер устрашения с предоставлением известного самоуправления позволило Святославу использовать воинов завоеванной им страны, но лишь в период успехов. В дальнейшем на позицию болгар решающее влияние оказал, как это и характерно для чиновничье-бюрократических государств, переход столицы и царских регалий в руки более сильного из противников. Однако Иоанн Цимисхий, имеющий свои планы относительно Болгарии, не стал использовать ее воинов против Святослава.

Вопрос об «империях» достаточно сложен, так как этот термин применяется к разным формам государственности. Отсюда попытки вывести диаметрально противоположные, но претендующие на универсальность определения империй как таковых, то есть как самостоятельных форм государственности. На самом деле вопрос решается проще: империи как особая территориально-политическая «оболочка» существования разных форм государственности присуща им всем, но на разных этапах их генезиса и развития. Достаточно вспомнить «унитарные» империи Востока, турецкую религиозную общину (умму) — империю, сложносоставные и двухуровневые империи эллинизма и Рима, «полисные» империи (Афинский морской союз), империи торговых городов-государств (Карфаген, Венеция, Генуя), феодально-иерархические и абсолютистские империи Штауфенов и Габсбургов, колониальные империи XIX в. и т. д. В этом плане правы Р. Адамс, Ю. Березкин и В. Никифоров, утверждавшие универсальность такого рода территориальных объединений. Однако они не правы в другом: вовсе не все конкретные модели каждой данной формы государственности обязаны проходить через «имперскую» стадию. Подход должен быть конкретным для Руси — и типологически, и регионально, и стадиально. Вертикально-типологически (стадиально) мы имеем для той эпохи, когда законно подозревать попытку образования «империи», переход от «двухуровневого» государства, почти погибшего при Игоре, к достаточно унитарному и почти «дружинному» раннему государству Владимира. Если бы не города Севера, особенно Северо-Запада (Циркумбалтийской зоны), то державу Ольги и Святослава можно было бы назвать потенциально «дружинной». В этом плане можно выделить два аспекта: 1) распространение порядков, введенных в Древлянской земле, на все вновь присоединенные территории; 2) растущую социальную дифференциацию внутри «Росии» как привилегированного ядра государства; в частности, разделение «руси» как однородной ранее военно-торговой правящей корпорации на дружину и все остальное население. В любом случае и при «регентстве» Ольги, и при Святославе дружина отчетливо становится если не единственной политической и военной силой в сложносоставном государстве, то, безусловно, ведущей и самой влиятельной, хотя она вряд ли составляла еще единое целое, как в эпоху расцвета «дружинных государств» в Чехии, Польше и Дании. Возможно, принцип «личных» дружин, объединенных соглашением, соблюдался даже в «оккупированной» Болгарии (Сфенкел — в Преславе, Святослав — в Доростоле), однако источники слишком скупы для категоричных выводов.

С учетом иных факторов и признаков уровня генезиса государственности (принятие общегосударственной религии, кодификация права или его монополизация князем, замена племенного деления территориальным, вытеснение в военном плане народного ополчения «государственной дружиной» и введение, в связи с этим, налогов в разных видах), гипотетическую «империю Святослава» можно поместить в «малый» переходный период между «варварской» и «ранней» государственностью. Если в Чехии, Польше, Дании массовые внешние завоевания следовали за крупными внутренними изменениями вышеуказанного раннегосударственного характера или шли параллельно им, в недрах так называемого «дружинного государства», то на Руси они предваряли их. Конкретно для Руси, где этот переход заключался прежде всего в ликвидации «двухуровневости» власти, данный период знаменовался институционализацией «государственной дружины» как главного инструмента «перехода» и органа власти начала ранней государственности.

В регионально-типологическом плане следует отметить начавшийся в то же время (а в Дании и завершившийся) процесс создания единых государств в скандинавской части Циркумбалтийской зоны, расцвет «дружинного государства» в Чехии, его зарождение в Польше и (с определенными оговорками) в Венгрии. Нельзя сбрасывать со счетов и культурно-идеологическое влияние кочевников и находившейся в агонии Хазарии на формирующуюся русскую (а через нее — и скандинавскую) дружину (Моця, 1987. С. 14; 1993. С. 128–129; Петрухин, 1995а. С. 170; Шинаков, 1995а. С. 127), а на правителей Руси — византийско-болгарской «имперской доктрины» Константина VII и возрастающих богатств Византии. Венгрия дает «перекрестное» среднеевропейское и кочевое воздействие, причем непосредственное. Именно венгерская конница прямо участвовала, наряду с печенегами, в боях Святослава с войсками Варды Склира во Фракии (Лев Диакон, 1988. С. 58; Скилица, 1988. С. 122–123). В.Т. Пашуто даже предполагал наличие «какого-то дружественного соглашения» с одним из венгерских предводителей времен короля Таксоны (947–972 гг.) в период «болгаро-византийского похода Святослава в 970 г.» (Пашуто, 1968а. С. 346).

Представляется наиболее корректным рассматривать «завоевательные амбиции» Святослава и попытки их реализации в том же ключе, что и непосредственно предварившее образование ранних государств возникновение и распад эфемерных разноплеменных дружинных держав Болеслава II Жестокого, Болеслава Храброго Польского, Свейна Вилобородого и Кнута Великого в Дании и Англии. По В.Д. Королюку, это неизбежный для славянских государств четвертый, последний этап их генезиса (Королюк, 1972а. С. 23). Именно он первый сопоставил с этими державами «империю» Святослава Игоревича, но добавил к ним и стадиально очевидно более ранние «державы Крутого и Готшалкау полабов» и, вероятно, Святополка Великоморавского. Цель же расширения «империй» — это прежде всего обеспечение огромных дружин, созданных вначале лишь для внутреннего объединения своих стран. Отличие попытки, предпринятой в этом же аспекте Святославом, и причина, в конечном итоге, ее еще более быстрого (чем в Чехии, Польше или Дании) провала и в том, что она была сделана не только до внутренней консолидации своей страны, но и даже до простого, механического объединения ее частей. В итоге Святослав не