Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

тоже не сумели. Но старались очень. До того даже, как мы помним, доходило, что, судя по донесению французского посла Коленкура, «в Петербурге говорят в ином доме о том, что нужно убить императора, как говорили бы о дожде или о хорошей погоде». И лишь победоносная война и отказ Александра от европейских реформ отсрочили тогда развязку.

Мы знаем, впрочем, чем кончилось дело. Русский проект победил — пусть не при действовавшем тогда императоре, но при следующем. Несговорчивого Александра сменил Николай — и Россия действительно «выпала» из Европы.

В этом сходство нынешнего раунда с тем, который выиграли после Александра идеологи Русского проекта. Но и различий масса, начиная с разгрома декабризма, который привел тогда к необратимому ослаблению либеральной оппозиции, и кончая откровенной политической реакционностью тогдашней Европы. Надеяться в этих условиях сегодняшние неоконсерваторы могут поэтому лишь на то, что им удастся полностью деморализовать либералов, запугать и вывести из игры ту единственную элиту страны, что способна помешать им завоевать умы нового поколения.

Эпигоны «новых учителей»

Читателям, которые помнят последнее письмо Петра Яковлевича Чаадаева, принятое нами здесь за точку отсчета, понятно, о каких говорил он «учителях». Конечно о тех, что сеяли в умах молодежи московитский дурман, сбивая её с петровского европейского курса и готовя свой «переворот в национальной мысли». Мы видели, что и полтора столетия спустя эти «новые учителя» все еще с нами. Они по-прежнему изображают Европу как «чужую этноцивилизационную платформу» и по-прежнему пытаются изобрести оправдания «языческому особнячеству». Как писал мне недавно коллега из Москвы, «радикальный пересмотр русской истории с националистических позиций идет полным ходом». В историографии советского периода дело уже обстоит так, продолжал он, «будто никогда не было не только перестройки, но даже и хрущевского доклада на XX съезде». И Нарочницкая, наверное, не преувеличивала, когда похвалялась, что её книгу — «антилиберальную и антизападную бомбу» — сметали с прилавков «не только оппозиционеры, но бизнесмены, профессора и высокопоставленные сотрудники». Что ж, современные новые учителя, как могут, окармливают свою паству. Правда, по сравнению с временами Карамзина или Данилевского, чего-то им недостает. Чего?

Представим на минуту, как свежо, как опьяняюще неортодоксально должны были звучать в эпоху Карамзина его, по пушкинскому выражению, «парадоксы». Чего стоила хотя бы максима, что «у России была своя история, нисколько не похожая на историю ни одного европейского государства, и её должно изучать и о ней должно судить на основании её же самой, а не на основании ничего не имеющих с ней общего европейских народов». Как соблазнительно ново звучал этот «парадокс», когда все вокруг повторяли надоевшую екатерининскую сентенцию, что «Россия есть держава европейская»! Напоминать ли, что даже самый знаменитый в русской литературе нонконформист Виссарион Белинский и тот поддался — пусть ненадолго — очарованию этой совсем недавно немыслимой новости?

Нечто похожее происходило полстолетия спустя и с трактатом Данилевского, когда ключевым словом в словаре русской элиты оказался «реванш». Публике была предложена наукообразная теория реванша, в которой спокойно, рассудительно и с большой, казалось, эрудицией обосновывалась закономерность торжества славянского культурно-исторического типа, поскольку он единственный в мире «четырехосновной». И к тому же предназначенный отправить отживший свой век романо-германский «тип» на свалку истории. Тем более, что Данилевский бесстрашно, в отличие от сегодняшних его эпигонов, шел в своих выводах до логического конца, провозглашая императивность большой войны, «кровавой борьбы» с Европой. Поистине предлагалась публике захватывающая дух идея, не уступающая по сенсационности карамзинской.

Читатель понимает теперь, конечно, в чем проблема наших «новых учителей». Они интеллектуально пусты. Собственных идей у них нет. Всё заимствовано, всё — ученические перепевы классиков консервативного национализма, всё — трусливое эпигонство.

Между тем их классики не предвидели того, что произошло с Россией в XX веке (как, впрочем, и того, что произошло с Европой и вообще с миром). И рецептов на этот случай в классических текстах не предусмотрено. Речь в них, как мы уже знаем, совсем о других сюжетах. Карамзин, правда, иностранной политикой, сколько я знаю, не интересовался. Но Погодин отлично понимал, что за его спиной стояла грозная военная сверхдержава. И он, вполне логично со своей точки зрения, планировал передел Европы. А Данилевский, позаимствовав погодинскую мысль, что славянские народы, как один, поднимутся вместе с Россией на «кровавую борьбу» с романо-германской Европой, шел еще дальше. Он звал к войне, чтобы превратить Европу «в довесок Евразии, соскальзывающий в Атлантический океан», как сформулирует впоследствии его идею Нарочницкая. Но основывались все эти пророчества на уверенности классиков, что Россия с её славянским «дополнением» сильнее Европы, что нас больше, чем их, что равных нам по могуществу в мире нет.

Достаточно вспомнить знаменитые строки Погодина из письма 1838 года, чтобы не осталось в этом ни малейшего сомнения.

«Россия, — писал он, — поселение из 60 миллионов человек, которое ежегодно увеличивается на миллион и вскоре дойдет до ста. Где еще такая многочисленность? О Китае говорить нечего, ибо его жители составляют мертвый капитал истории... А если мы прибавим к этому количеству еще 30 миллионов своих братьев, родных и двоюродных, рассыпанных по всей Европе, от Константинополя до Венеции и от Морей до Балтийского и Немецкого морей? Вычтем это количество из Европы и приложим к нашему. Что останется у них и сколько выйдет нас?» И дальше: «Россия может всё, чего же более?»

А Данилевский даже убеждал публику не страшиться «всемирного владычества».

Вот на какой реальности основывались расчеты классиков консервативного национализма. И вот в каком контексте имели смысл их яростные обличения еретического Запада как исконного врага России, всегда желавшего ей зла и строившего всевозможные козни, чтобы её ослабить, а если возможно, и уничтожить. Для классиков это было идеологическим обеспечением, своего рода черным пиаром, предназначенным мобилизовать элиты и население страны для передела Европы посредством непримиримой «кровавой борьбы». Но какой, спрашивается, смысл имеют все эти обличения сегодня, когда их прилежно и с подобающей яростью повторяют эпигоны? Ведь у них-то за плечами уже нет сверхдержавы, мечтающей о «мировом владычестве».

Больше того, за плечами у них страна, не только не прибавляющая по миллиону в год, как во времена Погодина, но катастрофически теряющая свое население, страна с полупустой Сибирью, которую раньше или позже придется защищать оттого самого Китая, что был для Погодина «мертвым капиталом истории». Между тем Китай, который и Данилевскому казался, как мы помним, одним из тех «стариков, про кого говорят, что они чужой век заживают, что смерть их забыла», сегодня одна из самых могущественных стран мира