Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

Вот заключения двух русских историков о результатах этой траги­ческой метаморфозы. «Даже самые прогрессивные представители правящих сфер конца пятидесятых годов, — говорит Н.И. Иордан­ский, — считали своим долгом объявить непримиримую войну обще­ству». А вот Б. Б. Глинский: «догматика прогрессивного чиновниче­ства не допускала и мысли о каком-либо общественном почине в деле громадной исторической важности, где был поставлен вопрос о всех интересах отечества. Просвещенный абсолютизм — дальше этого бюрократия не шла... Старые методы управления оставались в полной силе и новое вино жизни вливалось в старые мехи полицей­ско-бюрократической государственности».

Но как понять эту метаморфозу, как объяснить, почему «новые декабристы» оставаясь реформаторами и западниками, более того, архитекторами Великой реформы, оказались тем не менее такой пол­ной, такой безнадежной противоположностью старым? Что случилось с русской культурной элитой конца 1850-х за одно поколение, отделявшее их от конфронтации на Сенатской площади? Если верить Грамши, для того чтобы ответить на такой вопрос, надо сперва спросить, какие идеи руководили в это время умами. Спросим — и ответ окажется очевидным.

Старые декабристы руководились европейскими идеями свобо­ды и просвещения. Новые — славянофильской интерпретацией немецких романтиков, восставших против рационализма XVIII века. Разве не отсюда убеждение Милютина, угаданное Бисмарком, что Россия должна быть крестьянской страной с равенством, но без сво­боды? Разве не отсюда апофеоз самодержавия и убеждение, что дворянство, презренная «публика» в славянофильской интерпрета­ции, может лишь испортить дело, ибо «вся мысль страны в простом народе»? Разве не отсюда предпочтение общинного землевладения обычному в Европе землевладению частному?

Заметьте, что Унковский уже тогда понимал это точно так же, как десятилетия спустя поймёт Столыпин. «Крестьяне, — писал он императору вместе с четырьмя другими дворянскими депутатами (харь­ковскими Хрущовым и Шретером и ярославскими Дубровиным и Васильевым) только тогда почувствуют быт свой улучшенным, когда они... сделаются собственниками, ибо свобода личная невозможна без свободы имущественной».

А вот «новые декабристы» почему-то оказались к этой элемен­тарной идее глухи. И мысль о федерации вместо унитарной империи, дорогая, как мы помним, старым декабристам, была им так же чужда, как мысль о конституции или о крестьянине-собственнике. До такой степени чужда, что совет Николая Милютина во время польско­го восстания 1863 года оказался прямо противоположен совету Герцена (и, заметим в скобках, твердому убеждению старых декаб­ристов, что Польше должна быть предоставлена независимость). Необходимо немедленно и любой ценой, писал он царю, покончить с польскими волнениями, «иначе мы не только потеряем Польшу, но нам придется иметь дело со всей Европой».

Короче, все три роковые «мины» замедленного действия, кото­рым суждено было полвека спустя взорвать монархию в России, «разрушить цивилизацию», по словам Гейне, заложены были в осно­вание Великой реформы именно ими, молодыми реформаторами, в которых либеральное дворянство 1850-х так страстно хотело видеть наследников декабризма. И заложены совершенно очевидно под влиянием гремучей смеси из двух «патриотических» фантасмаго­рий — славянофильства и Официальной Народности.

Эти люди не только не использовали уникальный исторический шанс уничтожить пропасть между двумя Росиями, в чем, собственно, суть декабризма и состояла, они углубили и расширили ее до разме­ров катастрофических. И понимал это тогда вовсе не один Герцен, подчеркнувший в открытом письме императору, что Великая рефор­ма «не распутав окончательно старого узла, навязала к нему столько новых петлей, что если теперь не поспешить распутать их общими народными силами, узел в скором времени затянется до того, что его разве мечом или топором перерубишь». О том же писали царю и пятеро уже цитированных смельчаков, пророчествуя, что Россия встала «на путь насилия, борьбы и печальных последствий».

Да ведь никакой особой проницательности и не надо было тогда, чтобы все это понять. Это било в глаза каждому, не потерявшему «человеческого здравого смысла», говоря словами Зинаиды Гиппиус. Ну подумайте, в момент, когда образованной России даро­ван был суд присяжных, крестьянин становился «мертв в законе», вообще лишался статуса субъекта права. В момент, когда городская Россия устремилась к капитализму, Россию крестьянскую сознатель­но погружали во тьму средневековья. В момент, когда во Франции и в Германии вводилось всеобщее избирательное право, а в Англии даже консерваторы агитировали за его расширение, в России торже­ственно подтверждалась чугунная незыблемость самодержавия. Право, работа просвещенных бюрократов странным образом выгля­дела бессознательным «разрушением цивилизации».

И никак, согласитесь, невозможно объяснить эту разрушитель­ную работу, нежели ослеплением молодых реформаторов славяно­фильской мистификацией, идеологическим искажением реальности в умах вполне прагматичных и замечательно талантливых админи­страторов. Попробуйте, если сможете, предложить другое объясне­ние, кроме того, что в решающий, в поворотный в истории России момент у руля ее оказались «национально-ориентированные» интел­лигенты. Я не сумел...

Не пройдет и десятилетия, как обожаемое ими самодержавие хамски вышвырнет «молодых реформаторов» из правительственных кабинетов. И станут они недоумевать, что произошло с их детищем, Великой реформой и с Россией — и с ними самими. Предпоследний из плеяды «просвещенных бюрократов» Александр Головнин, министр народного просвещения, устраненный из правительства в середине 1860-х один лишь Дмитрий Милютин усидел в военном министерстве до следующего кризиса), печально, как мы помним, сетовал: «мы пережили опыт последнего николаевского десятиле­тия, опыт, который нас психологически искалечил».

Головнин оказался единственным из молодых реформаторов, кто хоть в такой туманной форме признал мощь идеи, перевернув­шей их жизнь — и жизнь России. Беззаветно доверившись самодер­жавию, они (точно так же, заметим в скобках, как полвека спустя Столыпин) никогда не искали общественной поддержки, которая одна могла обеспечить им независимую политическую базу — и защиту от придворных интриганов. Более того, они сделали все, чтобы растоптать либеральное дворянство и его конституционные устремления. В результате они, едва пропала в них нужда, подверг­лись остракизму, оказались изолированными и безжалостно выш­вырнутыми из политического истеблишмента. Кавелин, который так ничего и не понял, жаловался недоуменно: «Нас больше не слушают, мы «изменники родины», мы тайные враги самодержавия, жалкие утописты и опасные мечтатели».

Таков был конец несостоявшихся «новых декабристов», первых «национально-ориентированных» интеллигентов в русской истории, жертв средневековой идеи, искалечившей, по признанию Головни­на, их судьбу и судьбу их страны. Старые декабристы хоть ушли в каторжные норы с достоинством, оставив по себе светлую память, став навеки заветным и священным воспоминанием европейской России. А этих просто забыли...

Второе поколение

Они, однако, оказались далеко не последними жертвами сла­вянофильской идеи. Куда более знаменитые имена следовали за ними, многие из тех, кто вошел в непременную обойму учебников истории и энциклопедий, имена блестящих мыслителей и оппози­ционеров, счастливо избежавших ловушки, в которую угодили моло­дые реформаторы. Они так же безоговорочно отвергли самодержа­вие, как те его приняли. Но от загадочной и