Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

бесконечно интригую­щей «народности», завещанной им идеологией этого самого самодержавия, и от крестьянской общины, которая по догадке сла­вянофилов составляла ядро этой таинственной «народности», отка­заться они не смогли. И от славянофильского презрения к обществу и его «болтливым парламентам», увы, тоже. И в священную миссию России, которой предстояло, как думали те же славянофилы, спасти Европу от этих парламентов, одарив ее своей исконной «народной» мудростью, верили они свято.

Список этих всем известных имен включал и Бакунина, и Герцена, и Чернышевского, и Добролюбова, и Михайловского, и вос­питанное ими мощное народническое движение, и выросшую из него партию эсеров/трудовиков, и, конечно же, лидеров этой партии Керенского и Савинкова. Все они, каждый по-своему, пытались раз­гадать секретный код николаевской «народности», добраться до сути того, что так и осталось для постдекабристских поколений русской культурной элиты тайной за семью печатями — по другую сторону пропасти, в той, темной для них, неизвестной им России. Ключевое слово здесь разгадать.

Переходной фигурой тут выступил, наверное, Бакунин, который, как мы видели, с одной стороны, бунтарем был неисправимым, а с другой, так никогда и не смог побороть в себе слабость к славяно­фильской версии самодержавия. Мучительное недоумение сквозит по этому поводу у русского историка, когда он цитирует письмо Бакунина из сибирской ссылки Герцену, где «знаменитый анархист с восторгом отзывается о программе генерал-губернатора Муравьева-Амурского, четвертый пункт которой гласил: народное самоуправление с уничтожением бюрократии, а в Петербурге не конституция и не болтливый дворянский парламент, а железная дик­татура под эгидой самодержавия».

У Чернышевского уже и следа от этой бакунинской слабости к самодержавию не осталось, а славянофильская вера, преобразо­ванная во «врожденный социализм народа», — по-прежнему там. К концу столетия дело дошло до того, что, как писал в 1895-м Плеханову Энгельс: «Положительно стало невозможно разговари­вать с нынешним поколением русских. Все они верят в коммунисти­ческую миссию России, якобы отличающую ее от всех прочих вар­варских [infidel] наций». Благодаря контексту истории русского национализма, читатель теперь знает, откуда произошла эта вера.

Третье поколение

Еще более драматично сложилась судьба третьего поколения «национально-ориентированной» интеллигенции, того, которому суждено было завершить процесс «разрушения цивилизации», нача­тый Официальной Народностью. Тут самой блестящей и представи­тельной фигурой безусловно был Петр Струве, голубой воды запад­ник (по свидетельству Пайпса, он писал: «Я люблю европейскую культуру, как солнце, как тепло и воздух... я не стану обсуждать свое западничество, как любой приличный человек не станет [публично] обсуждать свою нравственность». По свидетельству В. Базарова, еще в 1890-е Струве говорил о выражении «Святая Русь» как о «сла­вянофильской мякине».

Петр Бернгардович уже беспощадно отвергал и священное для «молодых реформаторов» самодержавие, и священную для народ­ников крестьянскую общину. Более того, он был самым ярким либе­ралом российского западничества — и в борьбе против самодержа­вия, и в борьбе против народничества (и в том и в другом Ленин перед революцией пятого года был решительно на вторых ролях по сравнению со Струве).

Но и он в конечном счете проглотил славянофильскую наживку. Отчасти случилось это, надо полагать, под влиянием Ивана Аксакова, который был кумиром его юности, отчасти из-за общей интеллекту­альной ситуации 1900-х, которая — со своим Цусимским позором и разочарованием в революции — словно повторяла, как мы видели, ситуацию 1870-х после крымской катастрофы и разочарования в Великой реформе.

И конечно же, как и в 1870-е, когда впервые встала перед славя­нофильством проблема собственной геополитики, едва лишь столк­нулась с этой проблемой «национально-ориентированная» интелли­генция в 1900-е, на первый план тотчас и всплыло, что бы вы думали? Разумеется, то самое, что запрограммировано было в контексте истории русского национализма со времен Погодина: судьбы братьев-славян, Константинополь, проливы. Это значит, задним числом заключает Пайпс, что «прежде, чем он [Струве] был чем бы то ни было другим — либералом ли, социал-демократом или, как он сам себя позже называл, либеральным консерватором — он был монар­хистом, славянофилом и панславистом». Странная, согласитесь, характеристика для безусловного западника и «русского европей­ца», каким рисовал его сам же Пайпс, посвятившей Струве целую книгу.

Путаница, впрочем, не удивительная. Не поняв феномена «национально-ориентированной» интеллигенции, Пайпс просто капитулировал перед сложностью проблемы. Ну как в самом деле объясните вы удивительное соседство двух таких полностью противо­положных по духу заявлений Струве: «Меня, старого западника, на славянофильской мякине не проведешь» и «Я западник и потому — националист»?

Но ведь точно так же, едва пренебрежем мы идеями Грамши и Соловьева, невозможно станет объяснить мировоззрение не только Струве, но и вообще всех западников пореформенной России. Ведь и Милютин, и Бакунин, и Чернышевский, и Бердяев тоже, как Струве, были западниками и тоже словно бы отвергали весь славянофильский антураж — кроме одного какого-нибудь его ключевого аспекта, кото­рый неожиданно оказывался для них столь же священным, как для самих славянофилов, практически сводя на нет всё их западничество. Такова, как видим, оказалась мощь идейного наследства николаев­ской Официальной Народности, увековеченная славянофильством.

Я не берусь объяснить, по какой причине пренебрегла этим словно бы очевидным обстоятельством западная историография России и каким образом не нашлось в ней места ни сверхдержавно­му соблазну, терзающему, как мы видели, российскую элиту вплоть до сегодняшнего дня, ни даже замечательным прозрениям Соловьева. Мне странно, конечно, что в почти тысячестраничном опусе Орландо Фигеса Соловьев упомянут вскользь, да и то лишь как религиозный философ, а в двухтомнике Пайпса и вовсе не упомянут.

Какой-нибудь совершенно ничтожный Саблер присутствует, даже с именем-отчеством Владимир Карлович, как положено, а Соловьева нету. Не знаю почему. Знаю лишь, что покуда западные историки России будут игнорировать роль славянофильской фантас­магории и ее решающее влияние на постниколаевскую культурную элиту, так и будут они, подобно Пайпсу, блуждать в трех соснах, рисуя ее лидеров как западников и славянофилов одновременно.

Что касается Струве, то никаким, конечно, исключением из пра­вила он не был. Просто тот аспект славянофильской идеи, которым соблазнилось его поколение русской интеллигенции, касался войны. Той самой, которой, как точно предвидел Соловьев, суждено было оказаться последней.

«Разрушение цивилизации»

Впрочем, и начиналась-то вся эта история, как пом­нит читатель, тоже с войны. Но тогда, в середине XIX века, главным двигателем «военной партии» выступала крестоносная одержимость самодержца и имперская мечта его идеологов о Царьграде. В ту лору Россия была «физически еще довольно крепка», по словам Соловьева, чтобы выдержать катастрофу, проистекшую из крымского поражения, и ответить на нее полуевропейской полуреформой. Но уже и тогда ведь ясно было, как сказал тот же Соловьев, что «недуг наш нравственный... Россия больна». Я назвал этот недуг сверхдер­жавным соблазном. Полуреформированная, остановившаяся