Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

произнес он и опустил загорелую руку на тетрадный лист. — Могу сказать: я думал об этом и даже пытался изобразить на бумаге, при этом моя поездка в Россию и Ленин имели к этому прямое отношение... Да, Ленин тоже...

Он пододвинул тетрадь и перелистал ее — у него была необходимость восстановить записи в памяти.

— Вот так повелось исстари: если новая идея была не по душе богатым людям, они объявляли ее «иностранной», а следовательно, не японской. Надо сказать, что тактика эта была хитрой и действовала почти безотказно, не случись революция в России... Но вот пришла весть о революции в России, и Япония заволновалась, начались знаменитые рисовые бунты. «Погодите, вы идете по стопам русских рабочих, но поймите — это нам не подходит!.. — пытались остановить бунтующих. — То Россия, а здесь Япония!..» Но бунты продолжались и достигли такого размаха, какого Япония не знала. В самом деле, в какие времена в Японии бунтовало десять миллионов? Они взламывали склады риса, сжигали полицейские участки, захватывали заводы. Казалось, Япония переживает величайшее потрясение в своей истории, против бунтовщиков бросили войска... Бунт не стал революцией, но он явился призывом в революцию. Среди тех, кто пришел тогда в революцию, был и я... — произнес он и взглянул на нашего хозяина, точно осведомляясь, поспевает ли он за переводом.

Видно, у Ефимова был опыт перевода устной речи — он организовал перевод рассказа Такаса тщательно, именно организовал. Приступив к переводу, он установил своеобразный ритм его — за короткой японской фразой или полуфразой следовала русская. Хотя рассказ записывался на магнитофон, я, следуя привычке, поспешал за Такаса со своей примитивной скорописью. Эта скоропись действительно была не столь совершенна, как механическая запись, но у нее было свое преимущество: она отразила настроение беседы, а вместе с этим и какие-то детали. Ну, например, я обнаружил в своей записи такую деталь: в этот день над Токио было густо-синее небо, прохладное, но ясное и в точном соответствии с этим в течение всей беседы из открытого окна доносился голос невиданной птицы, она пела неудержимо... Впрочем, если воспроизвести магнитофонную запись, то этот голос обнаружит и пленка. Следовательно, напрасно я думал, что тут у меня привилегия, ее здесь нет.

— Поездка в Москву, тайная?.. В ту пору в Японии не было большей крамолы. Человек, решившийся на такой поступок, должен был понимать, что на случай неудачи он заплатит за это жизнью — эта кара была едва ли не узаконена властями. — Поэтому, если человек решался, у него не должно было быть никаких иллюзий на случай провала. Не могу сказать, что до поездки в Россию у меня был большой опыт конспирации, но тут я обнаружил такое, что не подозревал в себе. Очевидно, был приведен в действие самый бдительный инструмент природы — инстинкт самосохранения. Прежде чем отправиться в путь, надо было решить для себя по крайней мере две задачи. Первая: маршрут, точный, учитывающий и помощь друзей, и козни недругов. Вторая: в каком качестве ты отправляешься в путь, если судьба столкнет тебя с полицией. Судьбе было угодно, чтобы эта встреча с представителями властей произошла до того, как наш корабль отбыл из Нагасаки в Шанхай. «В Шанхай? — вопросил полицейский чин. — Простите, с какой целью?» — «Я представляю лесоторгующую фирму, и мои документы в порядке... Речь идет о продаже пиломатериалов...» Видно, полицейский был осведомлен в вопросах лесоторговли не больше моего — моя реплика о пиломатериалах оказалась для него убедительной, и он отпустил меня... Мы благополучно прибыли в Шанхай и оказались в кругу друзей-коммунистов, однако, как и мы, действующих нелегально. Возник вопрос: как продолжать путь? Порознь или группой? Мой возраст не внушал доверия — двадцать лет! В самом деле, как отпустить меня одного, когда впереди столь трудный путь? С нами поехал Чжан Тэй-лей, легендарный Чжан Тэй-лей, погибший героем в борьбе с чанкайшистами. Дорога из Шанхая в Харбин была не простой, но и она была преодолена. Оставалось взять самое трудное препятствие: границу с Россией... Чжан Тэй-лей довез нас до Харбина и простился, полагая, что излишняя опека может вызвать подозрение... Помню, что конспиративный код был построен на одной и той же цифре, к которой мы обращались в Харбине неоднократно. Вопреки всему фатальному, этой цифрой была «13»... Впервые эту цифру назвал харбинский парикмахер, к которому привела нас тайная дорожка. Парикмахер обнаружил добрую волю лишь после того, как постриг нас и обменялся несколькими фразами, не выходящими, впрочем, за пределы разговора, которые клиент ведет в парикмахерской. Не без его помощи мы были погружены на дрожки, отмеченные все тем же номером 13, и они доставили нас к границе. Одним словом, солнце еще удерживалось над горизонтом, когда нас принял пассажирский поезд, идущий в Иркутск... Помню, что путешествие по Сибири напоминало плавание на корабле, терпящем бедствие. Это сравнение не случайно: шел двадцатый год, в России уже начинался голод, и тифозная вошь казалась бедствием неодолимым. Конечно, для нас, прибывших из Японии, нужда была не в диковинку, но вот это сочетание голода и тифа было невиданным и для японцев, как, впрочем, и иное: этот народ, живущий впроголодь, был полон такой веры и такого воодушевления, что, казалось, и большие страдания не остановили бы его... Кстати, это былое важным и для нас, когда возник вопрос о нашей второй поездке в Москву на конгресс Коминтерна. Как ни опасна была наша первая поездка, каждый из нас готов был принять эти испытания вновь, лишь бы побывать в России. К тому же эта поездка обещала встречу с тем большим, что отождествлялось в ту пору с революцией и прежде всего с Лениным... Есть эта картина русского художника, на которой Ленин изображен на конгрессе Коминтерна — не знаю, тот ли конгресс там воссоздан, но в ней очень точно передано и настроение конгресса, на котором я был...

— Вы говорите о картине Бродского, Такаса-сан? — спросил Ефимов. — Не об этой ли? — заметил он, раскрывая альбом и осторожно пододвигая его в тот конец стола, где сидел японский гость.

— Именно об этой картине я говорил, Ефимов-сан!.. Хорошо, что вы принесли ее — она даст толчок моей памяти! — Японец задумался. — Впервые я увидел Ленина задолго до его выступления: он сидел в президиуме, чуть наклонив голову, его взгляд и его поза выражали внимание. Я легко узнал его, быть может, и потому, что сидел неподалеку... У него было лицо человека, который все еще находился во власти жестокого недуга — нет, не только цвет лица,