Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

веры в земную красоту и человека-творца. Говорят, Рафаэль был одним из тех, чей лабораторный труд, предшествующий созданию образа, был особенно упорен. Эта лаборатория творчества отражена в знаменитых эскизах Рафаэля — их разнообразие дает представление, сколь он был тщателен, требователен и неутомим в своих поисках. То, что вошло в искусство под именем «Рафаэлевой мечты» и что вернее всего было бы назвать способностью художника видеть день грядущий, опиралось на его понимание того, что есть действительность и, разумеется, человек...

— Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля?

Говорят, многоопытный Воровский не без горькой усмешки иногда повторял эти строки. Повторял и шел в Ватикан смотреть Рафаэля.

ДОРОГА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ПРИ БЛЕСКЕ СИРИУСА

Всю ночь, пока самолет стремился на восток, в иллюминаторе справа был серебристый Сириус, недвижимый, неярко и кротко мигающий. Потом он вдруг накалился и погас. Ночь кончилась, оказавшись, вопреки декабрьскому календарю, странно короткой. Казалось, вот-вот мы разминемся с солнцем, но это было не просто — началось утро, а за ним день, а солнце все еще шло нам навстречу. Так и не разминувшись с дневным светилом, мы приземлились в Токио.

Наверно, это преувеличение, но в этом путешествии на высоте двенадцати-четырнадцати тысяч метров, когда глазу доступны лишь крупные ориентиры, и земля под самолетом похожа на штурманскую карту, пассажиры хотели видеть некие признаки космического путешествия. Да, то самое путешествие, когда, по слову космонавта, земляне отправляются в иные цивилизации, имея в кармане путевку профсоюза. Мы сказали: «Иные цивилизации»... Собственно, для человека, который никогда не был в Японии, первое впечатление о стране и ее столице точнее всего определяют именно эти слова: иные цивилизации. Следовательно, одиннадцатичасовой рейс не зря отождествляется с межпланетным путешествием — он предварил встречу с иным миром, черты которого и для нас необычны.

Однако что это за мир и что характерно для него? Как нам кажется, нигде на нашей планете древность, самая первозданная и дремучая, не соседствует так близко с тем, что можно назвать техническим чудом века, как в Японии. Мы были на заводе транзисторов, принадлежащему знаменитой фирме «Сони». Мы видели, как пятьсот девушек, почти девочек, орудуя щипчиками, которые и для ювелира велики, сплетают цветную проволоку.

— Кружевницы! — произнес сопровождавший нас инженер и рассмеялся: он был рад, что нашел это сравнение. — Кружевницы двадцатого века!..

А потом нам показали сами «кружева», сплетенные чуткими пальцами японок... Ну, например, магнитофон, размером в записную книжку, видеотелефон, телевизоры от портативного, не больше книги карманного формата, до огромных с экраном в квадратный метр. А потом мы побывали во дворце «Сони», на токийской Гинзе в тот самый момент, когда японское телевидение давало пять своих цветных программ. Мы стояли посреди небольшого холла, и великолепные телевизоры фирмы «Сони», точно соревнуясь друг с другом в четкости изображения и яркости красок, воспроизводили... Однако что они воспроизводили все-таки? По одной программе передавалось интервью с популярным современным писателем Мисимо Юкио, по всем остальным каналам или почти по всем фильмы, созданные по произведению писателя. Собственно, и интервью, и фильмы взывали к одному: «Возвеличь самурайство! Не щадя живота своего возвеличь...» Именно, не щадя живота своего... Писатель, играющий в одном из своих фильмов заглавную роль, показывает, как он рекомендует уйти к праотцам, не пощадив живота своего — харакири, которое он совершает, выполняется им со знанием дела. Уже вернувшись из Японии, я узнал, что сцена, увиденная мною по телевидению, была для писателя всего лишь генеральной репетицией — он казнил себя в точном соответствии с этой сценой. Благодаря телевидению, этот средневековый ритуал харакири стал достоянием миллионов. То обстоятельство, что тут средневековье вторглось в век атома, по-моему, даже не было замечено.

— Если говорить о сути Японии и японцев, то суть эта в древней морали, именуемой самурайством, — сказал в тот вечер Мисимо Юкио.

— Если говорить о о Японии и японцев, то суть эта в том, что явил в нашем веке ее технический гений, — сказал мне Танге, крупнейший зодчий современной Японии, а если быть точным, то не только Японии — в мировой архитектуре наших дней это едва ли не первое имя.

Мне хотелось передать оба этих ответа кому-то из тех японцев, кто способен был рассмотреть их в исторической ретроспекции.

Мне назвали Киоси Такаса, сказав, что он стоял у колыбели рабочего движения Японии.

— Он знал Сен-Катаяму? — спросил я.

— Не только — Ленина.

Я подумал: у почтенного Такаса возраст должен быть почтенный весьма. В самом деле, если в год своей поездки в Москву он был даже молодым человеком, он должен быть сейчас стариком — как ни крути, а это было пятьдесят лет назад. Но это препятствие не единственное — не смутит ли его наша просьба и захочет ли он говорить? Не без труда, но препятствие это было преодолено. Мы были обязаны этим Михаилу Борисовичу Ефимову, молодому дипломату и литератору, но весьма опытному японисту, не первый год живущему в Токио.

Встреча с Такаса явилась заметным событием и для Михаила Борисовича, что сделало нас одинаково заинтересованными в этой встрече и позволило Ефимову пригласить японца домой. Наверно, не только мне, но и Киоси Такаса квартира Михаила Борисовича показалась очень японской. На полированном дереве суперсовременного приемника стояла стилизованная фарфоровая собака, а над алюминиевыми ящиками с пленкой расположилась репродукция с картины известного живописца, воссоздающая цветущую сакуру. Это бело-розовая пена цветущей вишни, изображенная художником с превеликим умением, была особенно приятна японскому глазу рассказчика. Нет, нет а Такаса обращал на нее взгляд, и спокойная радость поселялась в его взоре. Кстати, теперь японец сидел рядом с нами, и мы могли его рассмотреть. Ну, разумеется, он выглядел много моложе возраста, который можно было ему дать, приведя в действие соответствующие подсчеты. Может быть, это впечатление создавалось от бронзово-коричневой кожи его лица, очень свежей, и черных волос, которые у кромки были опушены сединами и казались как бы на белой подкладке.

— Значит, речь идет о сути Японии и японцев?.. — переспросил он и улыбнулся. — Однако не простой вопрос приберегли вы для старика, но я не уйду от ответа. — Только сейчас мы заметили в его руках тетрадку. Он развернул ее и мы увидели, что тетрадь исписана — почерк был бисерным, но четким, настолько четким, что, положив тетрадь перед собой, Такаса не сменил очков. — Когда Ефимов-сан попросил меня, я сказал, что мне это тоже интересно, —