Восточный фронт. Выжженная земля. 1943-1944 - Пауль Карель

и сразу превратились в огромные столбы пламени, осветив заснеженную дорогу. Атака на Новую Буду началась в 01.00. К 02.30 деревня оказалась в руках немцев. Разбуженные от сна советские транспортные и кавалерийские части не стали оказывать сопротивления и отступили, 250 человек было взято в плен.

Справа от 72-й пехотной дивизии гамбургский мотопехотный полк СС «Германия» наступал на Шендеровку, второй воротный столб будущего прорыва. Здесь тоже шёл жестокий рукопашный бой. Таким же кровопролитным было и последующее сражение за Комаровку, в шести километрах от края мешка.

13 февраля, в воскресенье, Корсунь эвакуировали на восток. В обмен на западе 72-я пехотная дивизия наконец взяла Комаровку и удерживала её, несмотря на яростные контратаки противника. В деревеньке Новая Буда штурмовая бригада бельгийских добровольцев «Валлония», имея шесть танков, четыре противотанковых орудия и четыре роты от пятидесяти до ста человек, тоже отразила все атаки русских. Бригада потеряла более двухсот своих бойцов, погиб и первый командир бригады, подполковник Люсьен Липпер, в прошлом офицер Генерального штаба Бельгии. Командование принял офицер штаба бригады лейтенант Леон Дегрель, это он не отступил перед мощным противником.

15 февраля 72-я пехотная дивизия захватила маленькую деревню Килки, севернее Комаровки. «Овладение этой деревней жизненно важно для прорыва из окружения», — радировала дивизия в 105-й гренадерский полк. Люди майора Кэстнера поняли. Килки взяли.

В это самое время 1-я танковая дивизия и полк тяжёлых танков Бёка безуспешно старались овладеть господствующей высотой 239, чтобы совершить последний рывок навстречу передовым подразделениям Штеммермана. И этот шаг оказался им не под силу. Налёты авиаэскадры пикировщиков «Штука» Руделя помогли им остановить советские контратаки и прижать противника к земле, но дальше повторялась старая история — им не хватало десятка танков, полдесятка гренадерских батальонов и, самое главное, горючего для «Пантер» подполковника Бёка.

В окружении тем временем войска, приготовившись пробиваться навстречу своим освободителям, опасно сосредоточились вокруг Шендеровки в районе шесть на восемь километров. Они ещё не знали, что операция по их освобождению застопорилась, и все ждали приказа, который будет означать — свобода. Если этого не произойдёт достаточно скоро, они обречены; потому что, если Советы отследят их позиции и начнут обстреливать артиллерийскими орудиями, результаты окажутся катастрофическими.

Русские, разумеется, использовали все доступные им средства, чтобы выяснить обстановку внутри окружения. Члены национального комитета «Свободная Германия» пошли в разведку через линию фронта в форме немецких офицеров. Так, 11 февраля один из таких офицеров появился на позициях 1-го танкового разведывательного батальона и начал задавать вопросы о целях, вооружении и численном составе. Его проверка привела к приказу: «Арестовать!» Правда, к этому моменту шпион уже исчез. В некоторые штабы дивизий под белыми флагами и после предварительных объявлений являлись советские офицеры с предложениями обсудить условия капитуляции.

10 февраля, согласно боевому журналу 3-го танкового корпуса, генерал фон Зейдлиц в качестве президента «Союза немецких офицеров» и заместителя председателя национального комитета «Свободная Германия» обращался к окружённым войскам по радио с призывом сдаться и обещал достойное содержание, полную безопасность и использование части в её прежнем полном составе под руководством их офицеров. Декларация не оказала воздействия на моральный дух военнослужащих. Большая часть офицеров и рядовых, которые слушали радио или читали разбрасываемые листовки, просто не обращали на это внимания. Имя Зейдлица не было для них достаточно весомо, чтобы серьёзно рассматривать его предложение.

И 56.000 человек в крошечном кольце, обстреливаемые не только листовками, но и советской артиллерией, все ждали своего освобождения. Их положение усугублялось с каждым часом. В конце концов, генерал-фельдмаршал фон Манштейн решил отдать приказ на прорыв без дальнейших консультаций со Ставкой фюрера. Его решение основывалось на ясном и откровенном докладе начальника штаба 1-й танковой армии генерал-майора Венка.

15 февраля в 11 часов 05 минут 8-я армия радировала в мешок: «Возможности боевой активности 3-го танкового корпуса ограничены. Группе Штеммермана самостоятельно пробиваться в район Журжинцы к высоте 239 на соединение с 3-м танковым корпусом». В этом приказе было заложено зерно будущей трагедии, потому что в нём не сообщался один важный факт — факт, что высота 239, несмотря на непрекращающиеся попытки полка тяжёлых танков Бёка и танковой ударной группы 1-й танковой дивизии, до сих пор не была захвачена 3-м танковым корпусом. Штеммерман, однако, из этой формулировки не мог не заключить, что, добравшись до господствующих высот, он окажется на немецкой территории. В действительности он встретился там с мощными советскими танковыми силами. Этот факт — корень страшной трагедии в Черкассах.

Утром 15 февраля 8-я армия всё ещё надеялась, что передовые части 1-й танковой дивизии или полк Бёка с шестнадцатой попытки смогут, в конце концов, взять высоту своими последними «Тиграми». Однако последующее замечание генерал-майора доктора Шпайделя, начальника штаба 8-й армии, заставляет предположить, что эта надежда не была достаточно основательной и поэтому более чем вероятно, что армия намеренно не уточнила это важное и чреватое обстоятельство, дабы не лишать уверенности измотанные дивизии Штеммермана с самого начала: чтобы добиться успеха в таком рискованном предприятии, требуется всё мужество и вся вера в победу.

Штеммерман, должно быть, заподозрил что-то. Он не только запросил сбросить для прорыва дополнительные боеприпасы, но и вечером 16 февраля также радировал в 8-ю армию: «Группа Штеммермана может прорвать собственный фронт окружения, но не в состоянии совершить второй прорыв к 3-му танковому корпусу».

Достаточно ясно. Это означает: условием прорыва я считаю ликвидацию советских позиций на гряде холмов вокруг высоты 239. Это требование настойчиво стремились выполнить бойцы 3-го танкового корпуса, но в создавшихся условиях оно оказалось неосуществимо. Стал бы Штеммерман прорываться, если бы ему сказали об этом? Или начал бы медлить и колебаться, как медлил и колебался Паулюс в Сталинграде четырнадцать месяцев назад?

Поднимался призрак Сталинграда. Там сходные сомнения привели к фатальной задержке прорыва и в конце концов к катастрофе. К тому же Ставка фюрера до сих пор не дала разрешения на прорыв. В любой момент — как в случае со Сталинградом — она могла наложить вето.

И тогда Манштейн, ответственный командующий, решил разрубить гордиев узел. Отбросив в сторону все обстоятельства, соображения и вопросы ответственности, он 16 февраля радировал генералу Штеммерману следующий лаконичный, но чёткий приказ: «Пароль — «свобода», цель — Лысянка, 23 часа».

Рация 42-го корпуса получила радиограмму, через несколько минут она легла на рабочий стол полковника Франца, начальника штаба группы Штеммермана. Он вздохнул с облегчением — ясный приказ действовать. Сталинграда не будет. Планы прорыва, уже несколько дней лежавшие в ящиках штабных офицеров, начали лихорадочно претворяться в жизнь.