Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

отвыкли от иных видов занятий, кроме войны и отчасти — управления. Возможно, у части воинов привычка к труду просто не успела сложиться, ведь Святослав увел в поход «все молодое поколение» (Лев Диакон, 1988. С. 44). Содержать же такой огромный по тем временам профессиональный военный аппарат за счет узкой для эндоэксплуатации экономической базы было невозможно (большая часть дружины во главе со Свенельдом (ПСРЛ. Т. 1. Л. 23), с ее привычкой жить за счет других, оказалась в распоряжении князя «Росии»). При этом, например, Ярополк Киевский «был лишен средств идти в Болгарию» (Погодин, 1847. С. 476). Дальнейшее было делом времени: причина и следствие, переплетаясь, «подгоняли» друг друга. Большая дружина требовала все больших податных земель и давала возможность их завоевывать. Механизм присоединения «племенных» княжений, в случае разрушения их политической структуры и «столиц», замены их опорными пунктами великокняжеской власти с русскими гарнизонами, обладавшими специфической культурой и погребальным обрядом, хорошо «читается» археологически[200]. Проблема только в степени точности датировок. Так, гибель городища Коровель как центра черниговских династов некоторые исследователи (Зоценко, 1996; Андрощук, 19956; Коваленко, 1983) датируют концом 60-х гг., связывая ликвидацию и ее независимости, и ее самой с походами Святослава на восток. Несколько противоречиво этот вопрос трактуют Ю. Шевченко, А. Уманец, Т. Новик. С одной стороны, допускается возникновение этой династии еще в 40-х гг. X в., при связи датировки с некоторыми Шестовицкими курганами (Новик, Шевченко, 1995. С. 98), а также упоминанием Улеба и Сфандры в договоре 944–945 гг. в сопоставлении с Хельгу «Документа Шехтера» (Там же. С. 66). С другой стороны, «наиболее удобным временем для основания независимой династии» считаются 70-е гг. X в., время «ослабления Клева» и «освобождения… от частичной вассальной зависимости от Каганата» после походов 965–969 гг. (Там же. С. 65–66). С этим же периодом связываются скандинавские курганные древности самого Чернигова типа «Черной могилы», в которой был захоронен князь, погибший в борьбе с Владимиром Святым, пытавшимся в 992 г. христианизировать Чернигов и уничтожить местную династию. Именно с этой попыткой, хотя и неудачной, соотносится гибель городища Коровель. Допускается и существование такой скандинавско-хазарской («ассийской», «савирской») по происхождению династии в конце X — начале XI в., представителями которой оставлены, в частности, сидячие погребения Шестовицкого некрополя[201]. Таким образом, небольшая (с точки зрения возможностей и степени информативности археологических источников и методов исследования и обработки) неточность датировок может существенно изменить нюансы одной концепции, не говоря уже о возможностях оперирования ими для построения разных гипотез. Тем не менее и здесь более широкий подход дает свои результаты. Зная применявшуюся русскими князьями «методику» покорения славянских «племен» из нескольких центров (Зайцев, 1975; Шинаков, 1986 — для Подесенья)[202], можно сопоставить время и цели основания Белой Вежи, отрезавшей северян и вятичей от остатков Каганата, появление скандинаво-русских дружинных древностей в Чернигове, а затем в Посемье (конец X в.), а также Среднем Подесенье (район Стародубского и Трубчевского ополий — рубеж X–XI вв.), с поэтапным покорением лево-бережных (прежде всего северянских) земель. Древнейший достоверный в этом плане археологический факт дается денежно-вещевым кладом и отдельными «варварскими» подражаниями дирхемам «левобережного веса» (обрезанным в кружок) 70-х гг. из слоя гибели городища Горналь (Куза, 1981. С. 29–30, 38; Зайцев, 1991; 1992).

Горналь и Верхнее Посемье в целом являются как бы отправной точкой завоевания земель северян, начатого, вероятнее всего, при Ярополке. Косвенным доказательством последнего является отсутствие упоминаний покорения северян при Владимире Святом и Святославе, в то время как иудео-хазар-ские письменные источники и археолого-нумизматические данные достаточно однозначно свидетельствуют в пользу либо их независимости, либо возвращения в сферу влияния Каганата с середины X в. «Корректировка» летописцев, обвинение их в умолчаниях или сознательных искажениях — это дело, на которое можно пойти лишь в крайних случаях, при наличии весьма веских оснований. Однако в данном случае дело в другом: фигура Ярополка «выбилась» из прямой линии «демиургов» Древнерусского государства уже ко времени «Слова о Законе и Благодати», не говоря уже о «Начальном своде» и ПВЛ. Как сводный брат Владимира, он как бы отошел в сторону от прямой генеалогической цепочки Игорь — Святослав-Владимир — Ярослав, что, возможно, диктовалось попытками создать автократический идеал власти, наследственной от отца к сыну, особенно актуальный при Владимире Мономахе.

Летописей при дворе Ярополка, вероятно, не велось, «дружинные легенды» и былины об этом непопулярном в среде окружения Владимира Святого князе тоже не создавались. В итоге на страницы ПВЛ попали лишь те его деяния, которые были связаны с борьбой внутри клана Рюриковичей, но не государственные мероприятия.

Время массового появления скандинавских и русско-дружинных древностей на Левобережье[203] если и не указывает с абсолютной гарантией на начало наибольшей интенсивности киево-русской экспансии в этом регионе именно при Ярополке (в силу недостаточной точности для указанных целей археологических датировок), то и не противоречит этому.

Дата присоединения среднего и верхнего течения реки Псел, а также и верхнего (Курского) Посемья к Руси может определяться кладом на селище у села Воробьевка, содержащим в том числе лучевое височное кольцо группы IV, абсолютно аналогичное горнальским, и дирхемы (последняя монета — 966 г.) (Шинаков, 1980а. С. 129; 1991а). Причин выбора русами именно этих регионов первоначально как объекта, а затем как одного из плацдармов для наступления на земли северян могло быть, как минимум, две: отсечение так называемых «Восточных территорий» от основного массива северянских земель в среднем и нижнем Посемье и Подесенье[204], а также лишение последних выхода в степи — к осколкам Каганата, давним болгаро-аланским культурно-политическим контрагентам северян на Донце и Дону[205] и потенциальным союзникам — печенегам. Вместо разрушенных центров ромейской государственности сооружаются такие крепости, как Гочево (Шинаков, 1980а, в; 1982)[206], возможно, Курск (Енуков, 1995. С. 30; Анпилогов, 1979. С. 43). Чуть позднее (на рубеже X–XI вв.) через эти пункты, а также Липовое, Зеленый Гай, Белгородку — Николаевку и другие (Моця, 1985; 1993. С. 69–70; Сухобоков, Моця, 1987; Моця, Халиков, 1997. Гл. I, III) проходит[207] наконец прямой путь из Киева к источникам арабского серебра — в Булгар. В данном случае по целям войну с северянами можно отнести к типу завоевательных, с задачами не только присоединения податных территорий, но и создания лучших условий для торговли. Характерно, однако, что маршрут пути, проходя вдоль печенежских степей, минует не только земли «диких вятичей» по Оке, но и давно освоенный русами Черниговский регион. Вполне возможно, что там все еще правила русская (вероятно, «вассальная»), но и все же «альтернативная» киевской династия (Новик, Шевченко, 1995), или же воспоминания об этом были слишком свежи (Зоценко, Моця, 1996), чтобы рисковать надежностью