Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

У дверей кухни сидело несколько десятков куряжан, ожидавших раздачи обеда. Мишка Овчаренко стоял в дверях и поучал того самого рыжего, который вчера интересовался моей фамилией.

– Если кто не работает, так ему никакой пищи не полагается, а ты мне толкуешь: полагается! Ничего тебе не полагается. Понимаешь, друг? Ты это должен хорошенько понять, если ты человек с умом. Я, может, тебе и выдам, так это будет, милый мой, по моему доброму желанию. Потому что ты не заработал, понимаешь, дружок? Каждый человек должен заработать, а ты, милый мой, дармоед, и тебе ничего не полагается. Могу подать милостыню, и всё.

Рыжий смотрел на Мишку глазом обиженного зверя. Другой глаз не смотрел, и вообще со вчерашнего дня на физиономии рыжего произошли большие изменения: некоторые детали этого лица значительно увеличились в объёме и приобрели синеватый оттенок, верхняя губа и правая щека измазаны были кровью. Всё это давало мне право обратиться к Мишке Овчаренко с серьёзным вопросом:

– Это что такое? Кто его разукрасил?

Но Мишка солидно улыбнулся и усомнился в правильной постановке вопроса:

– С какой стати вы меня спрашиваете, Антон Семёнович? Не моя это морда, а этого самого Ховраха. А я своё дело делаю, про своё дело могу вам дать подробный доклад, как нашему заведующему. Волохов сказал: стой у дверей, и никаких хождений на кухню! Я стал и стою. Или я за ним гонялся, или я ходил к нему в спальню, или приставал к нему? Пускай сам Ховрах и скажет: они лазят здесь без дела, может, он на что-нибудь напоролся сдуру?

Ховрах вдруг захныкал, замотал на Мишку головой и высказал свою точку зрения:

– Хорошо! Голодом морить будете, хорошо, ты имеешь право бить по морде? Ты меня не знаешь? Хорошо, ты меня узнаешь!..

В то время ещё не были разработаны положения об агрессоре, и я принуждён был задуматься. Подобные неясные случаи встречались и в истории и разрешались всегда с большим трудом. Я вспомнил слова Наполеона после убийства принца Ангиенского: «Это могло быть преступлением, но это не было ошибкой».

Я осторожно повёл среднюю линию:

– Какое же ты имел право бить его?

Продолжаяя улыбаться, Миша протянул мне финку:

– Видите: это финка. Где я её взял? Я, может, украл её у Ховраха? Здесь разговоры были большие. Волохов сказал: на кухню – никого! Я с этого места не сходил, а он с финкой пришёл и говорит: пусти! Я, конечно, не пускаю, Антон Семёнович, а он обратно: пусти и лезет. Ну, я его толкнул. Полегоньку так, вежливо толкнул, а он, дурак такой, размахивает и размахивает финкой. Он не может того сообразить, какой есть порядок. Всё равно, как остолоп…

– Всё-таки ты его избил, вот… до крови… Твои кулаки?

Миша посмотрел на свои кулаки и смутился:

– Кулаки, конечно, мои, куда я их дену? Только я с места не сходил. Как сказал Волохов, так я и стоял на месте. А он, конечно, размахивал тут, как остолоп…

– А ты не размахивал?

– А кто мне может запретить размахивать? Если я стою на посту, могу я как-нибудь ногу переставить, или, скажем, мне рука не нужна на этой стороне, могу я на другую сторону как-нибудь повернуть? А он напёрся, кто ему виноват? Ты, Ховрах, должен разбираться, где ты ходишь! Скажем, идёт поезд… Видишь ты, что поезд идёт, стань в сторонку и смотри. А если ты будешь на пути с финкой своей, так, конечно, поезду некогда сворачивать, от тебя останется лужа, и всё. Или, если машина работает, ты должен осторожно подходить, ты же не маленький!

Миша всё это пояснял Ховраху голосом добрым, даже немного разнеженным, убедительно и толково жестикулируя правой рукой, показывая, как может идти поезд и где в это время должен стоять Ховрах. Ховрах слушал его молчаливо-пристально, кровь на его щеках начинала уже присыхать под майскими лучами солнца. Группа рабфаковцев серьёзно слушала речи Миши Овчаренко, отдавая должное Мишиной трудной позиции и скромной мудрости его положений.

За время нашего разговора прибавилось куряжан. По их лицам я видел, как они очарованы строгими силлогизмами Миши, которые в их глазах тем более были уместны, что принадлежали победителю. Я с удовольствием заметил, что умею кое-что прочитать на лицах моих новых воспитанников. Меня в особенности заинтересовали еле уловимые знаки злорадства, которые, как знаки истёртой телеграммы, начинали мелькать в слоях грязи и размазанных борщей. Только на мордочке Вани Зайченко, стоявшего впереди своей компании, злая радость была написана открыто большими, яркими буквами, как на праздничном лозунге. Ваня заложил руки за пояс штанишек, расставил босые ноги и с острым, смеющимся вниманием рассматривал лицо Ховраха. Вдруг он затоптался на месте и даже не сказал, а пропел, откидывая назад мальчишескую стройную талию:

– Ховрах! Выходит, тебе не нравится, когда дают по морде? Не нравится, правда?

– Молчи ты, козявка, – хмуро, без выражения сказал Ховрах.

– Ха!.. Не нравится! – Ваня показал на Ховраха пальцем. – Набили морду, и всё!

Ховрах бросился к Зайченко, но Карабанов успел положить руку на его плечо, и плечо Ховраха осело далеко книзу, перекашивая всю его городскую, в пиджаке, фигуру. Ваня, впрочем, не испугался. Он только ближе подвинулся к Мише Овчаренко. Ховрах оглянулся на Семёна, перекосил рот, вырвался. Семён добродушно улыбнулся. Неприятные светлые глаза Ховраха заходили по кругу и снова натолкнулись на прежний, внимательный и весёлый глаз Вани. Очевидно, Ховрах запутался: неудача, и одиночество, и только что засохшая на щеке кровь, и только что произнесённые сентенции Миши, и улыбка Карабанова требовали некоторого времени на анализ, и поэтому тем труднее было для него оторваться от ненавистного ничтожества Вани и потушить свой, такой привычно непобедимый, такой уничтожающий наглый упор. Но Ваня встретил этот упор всесильной миной сарказма:

– Какой ты ужасно страшный!.. Я сегодня спать не буду!.. Перепугался и всё! И всё!

И горьковцы, и куряжане громко засмеялись. Ховрах зашипел:

– Сволочь! – и приготовился к какому-то, особенного пошиба, блатному прыжку.

Я сказал:

– Ховрах!

– Ну, что? – спросил он через плечо.

– Подойди ко мне!

Он не спешил выполнить моё приказание, рассматривая мои сапоги и, по обыкновению, роясь в карманах. К железному холодку моей воли я прибавил немного углерода:

– Подойди ближе, тебе говорю!

Вокруг нас все затихли, и только Петька Маликов испуганно шепнул:

– Ого!

Ховрах двинулся ко мне, надувая губы и стараясь