Матрос с «Червоной Украины» - Виктор Иванович Федотов

— Перелет! — кричал Павел в трубку. — Так, уже лучше. Еще чуточку! — И наконец, увидев, как в багровом пламени взлетели обломки разбитого вдребезги домика, воскликнул — Так держать!

У артиллеристов словно открылось второе дыхание; получив целеуказания, пристрелявшись, они открыла ураганный огонь! Почти одновременно вспыхнули еще несколько домиков, и отчетливо стало видно, как в отблесках пожара мечутся, ища спасения, фигурки вражеских солдат. В этой суматошной карусели их настигал плотный огонь, который хладнокровно и расчетливо вела из автоматов группа Дубинды.

Вскоре замолчал последний вражеский миномет и мины перестали лететь в сторону брода. А там, на том берегу, уже подтянулись батальоны, готовые начать форсирование Западного Буга. Все ждали только приказа. И такой приказ поступил сразу же, как только были уничтожены минометы противника.

— Все, амба, ребята! — крикнул Павел, поднявшись и вскинув над головой автомат. — А ну, еще разок ударим по немчуре! Вперед! За мной! За Ро-о-ди-и-ну-у!

И они побежали в темноту, на выстрелы, в тревожную, полыхающую пожарами ночь. Они бежали вперед уже не по своей, не по русской земле, и слышали сзади мощный, нарастающий гул движения — началось форсирование Западного Буга.

НОЧНОЙ РЕЙД

Наступил последний военный март, земля уже освобождалась от снега, пригретые теплым весенним солнцем, просыхали поля и проселочные дороги. В полдень жарко припекало, но по ночам еще стойко держалась прохлада. Чистое, молодое небо было густо усеяно звездами, так тихо и покойно сияющими в ночной темноте, что, глядя на них, прислушиваясь к непривычной тишине, невольно хотелось верить: ничто на земле, приготовившейся к обновлению, не может нарушить этот царящий покой. Но ночное затишье было обманчивым, временным. Наши части рвались к Кенигсбергу, подковами охватывали отступающие группировки немцев, отрезая им пути к отходу. Однако гитлеровцы, за редким исключением, не только не спешили сложить оружие, но напротив, предчувствуя близкий конец, то что и своя, немецкая земля уходит у них из-под ног, ожесточенно сопротивлялись.

В эту темную и тихую мартовскую ночь взводу разведчиков гвардии старшины Павла Дубинды был дан приказ: срочно выяснить, что делается в ближайшем поселке, который стоял на пути полка. Группа выступила немедленно. Быстро и бесшумно двинулась вперед. Шли молча под лениво моросящим дождем, ничто не нарушало ночной покой. И лишь когда до поселка оставалось километра полтора-два, оттуда стал доноситься какой-то неясный шум.

Через каких-нибудь полчаса разведчики уже лежали в придорожных кустах, наблюдали за проселочной дорогой, на которой творилось бог весть что. Видать, дождь здесь шел давно, проселок развезло и теперь по нему, завывая и рыча моторами, тяжело двигались машины с орудиями. В кузовах покачивались каски сидевших ровными рядками солдат, тускло поблескивая при лунном свете. Машины буксовали, скаты елозили по скользкой, будто намыленной дороге. Шофера распахивали дверцы кабин, высовывались наружу, отчаянно бранясь.

— Улепетывает фриц, — тихонько сказал Павел, следя за дорогой. — Пятки смазывает.

— Ударить бы сейчас, — жарко шепнул лежавший рядом Соколов.

«Надо определить длину колонны, численность машин, орудий», — Павел послал в хвост и голову колонны по два человека и, когда они скрылись, сердито бросил Соколову:

— Тебе бы только ударить… Ударишь, а как аукнется?

Но внутренне, хоть и не согласившись с Соколовым и даже одернув его за чрезмерную горячность, Павел и сам подумал о том же — ударить сейчас по колонне отступающих гитлеровцев было бы очень кстати. Соблазн был велик. Однако Павел понимал, что можно загубить более важное дело, о котором наверняка позаботится командование, когда получит сведения от разведчиков. Даже если он со своими ребятами и даст сейчас хороший бой немцам — а что бой может стать удачным, Павел не сомневался ни на минуту: бездорожье, скопище машин с орудиями, надежная темная ночь, внезапность, все это как нельзя лучше было на руку, — то и это вряд ли оправдает его действия.

За многие месяцы работы в разведке он усвоил железное правило — настоящий разведчик обязан понимать, видеть, что может таиться за небольшим, хоть и явным успехом, Сколько раз приходилось сдерживать себя, охлаждать пыл у подчиненных, уходить незамеченными от, казалось бы, верного дела, когда можно порядком потрепать немцев. И все ради той же перспективы… Вот и сейчас самый что ни на есть подходящий случай для неожиданного и верного удара. И разведчики — Павел это чувствовал — накалены для такого боя. Но у него имеется совершенно четкий приказ: выяснить, что делается в поселке, и немедленно доложить. А приказ — превыше всего, святое дело, и не было еще ни одного случая за все годы флотской службы и войны, чтобы он хоть раз нарушил его. Конечно, приходилось вступать в схватки с гитлеровцами, когда согласно приказу этого и не следовало делать. Но ведь то было неизбежностью, когда иного выхода практически не существовало! А теперь?

— Вот что, Соколов, — распорядился Павел, когда разведчики возвратились и доложили о своих наблюдениях, — бери с собой еще одного человека и немедленно возвращайся в полк. Тут дело крупное. Доложишь, что немцы оставляют поселок, отходят на северо-запад. Очень много машин, орудий, живой силы. Одним словом, сам все видишь…

— Не самое умное — ударить по ним сейчас, — заключил Павел. — Выполняй!

— Есть, товарищ старшина!

— И поточнее доложи обо всем. А мы с другой стороны поселка зайдем, уточним, что там делается. Как разберемся, пришлю и оттуда кого-нибудь с докладом. Так и сообщи.

Тимофей Григорьевич Куликов (слева), помогший П. X. Дубинде выбраться из фашистской неволи, и Павел Христофорович Дубинда. Херсон, 1973 г.

Соколов с напарником отползли за кусты, минуту-другую Павел еще чутко улавливал шорох, который они оставляли за собой. Потом все стихло. А на проселочной дороге все ревели машины, ругались на чужом языке шофера. Но ни огонька не просачивалось оттуда, из темноты: боясь, что их обнаружат, гитлеровцы тщательно соблюдали светомаскировку. Лишь силуэты машин, орудий, солдат, сидевших в кузовах, различались довольно четко. И даже угадывались дома поселка, стоявшие за обочиной. Ни в одном из них также не было огней: жители, знать, ушли отсюда или попрятались по погребам, видя, что немецкие части отходят. А может быть, им запретили зажигать свет, и они сидели в темноте, со страхом прислушиваясь к тому, что делается на улице, дожидаясь своей участи.

— За мной, ребята! — Павел чуть приподнялся и, скрываясь за кустарником, побежал вдоль дороги, забирая правее, в обход, подальше