Записки последнего сценариста - Анатолий Борисович Гребнев

этом естествен и красив. Во всем красив. Если созерцание прекрасной скульптуры дарит нам эстетическую радость, то ведь и в живой природе, в самой жизни есть образцы, воспринимаемые нами по тем же законам, что и искусство. Портрет самого Каплера, история его судьбы — ссылки, возвращения, поздней любви, наконец смерти и упокоения, по его же воле, в Старом Крыму, где они с Юлей были счастливы, — может быть, самое сильное его произведение, пусть оно написано и не за столом...

Теперь все-таки о «ленинских» фильмах Каплера и Ромма. Первый «Ленин в Октябре» — видел я очень давно, подозреваю, что смотреть его сейчас невозможно. Второй — «Ленин в 1918 году» — смотрел сравнительно недавно, знаю, что среди профессионалов он ценится выше, чем первый, в нем находят немало достоинств. На мой же взгляд, идея, которая там сквозит, глубоко безнравственна: оправдание террора. «Не ты, так тебя». Пуля, посланная в Ленина, — аргумент в споре с «либералом» Горьким. Нечего либеральничать. Год выпуска фильма — 1939. Что тут скажешь.

О фильмах этих я неожиданно услышал вот в каком контексте. В конце семидесятых, если не изменяет память, с двумя старшими коллегами Габриловичем и Рожковым оказались мы в Нью-Йорке, в Колумбийском университете, на кафедре кино, есть там такая. Профессор Шарф, поляк, глава этой кафедры, отрекомендовался приверженцем структурализма — до сих пор не понял, что это такое. Из всех авторитетов мирового кино признавал он только троих: Чаплина, Хичкока и, представьте себе, Роома. Не Ромма Михаила Ильича, а Абрама Роома, создателя «Третьей Мещанской». Мы сначала не расслышали, и Габрилович воскликнул: «Михаил Ромм! Это ведь мой товарищ! Мы с ним делали «Мечту» и «Убийство на улице Данте». На что профессор объяснил, какого Ромма, то есть Роома, он имел в виду. «Как вы сказали? переспросил он тут же. — Михаил Ромм? Да-да, припоминаю. Был такой у вас режиссер, ставил коммерческие фильмы о Ленине в духе Голливуда».

Признаюсь, мне это никогда раньше не приходило в голову. И впрямь ведь — Голливуд. И все наше великое кино 30-50-х годов, с начала эпохи звука, это тоже ведь, за редкими, быть может, исключениями, «коммерческие фильмы в духе Голливуда», то есть та же «фабрика грез», в данном случае советских.

Не вкладываю в это никакого обидного смысла. Дай Бог, как говорится, делать нам картины такого уровня. Голливуд — это знак качества. Это профессия, а не дилетантство. Это — класс. Это «Большой вальс» и «Некоторые любят погорячее».

Но согласимся, что профессионал голливудской школы, то есть мастер, не обремененный задачей самовыражения, скорее, продающий свой труд, — он, скажем так, не очень щепетилен в смысле идейной направленности своих произведений, да простится мне устаревший термин. В свободном обществе он ангажирован продюсером, то есть рынком; в обществе тоталитарном — властью. Заметим кстати, как они похожи — их Голливуд и наш соцреализм: положительный герой, «достойный подражания» — там и здесь, и «хэппи энд» знаменитый, то есть по-нашему благополучный конец, порок наказан. И, конечно, оба краеугольных камня на месте: «партийность» и «народность», только там это называется по-другому, вернее, никак не называется...

Я ударился в теорию, пора возвращаться к рассказу. Итак, все мы, кто в большей, кто в меньшей степени, занимались профессией, в общем-то безразличной к нашим собственным взглядам и убеждениям, и это было, так сказать, в порядке вещей. Те из нас, кто был мало-мальски честен, избегали прямого вранья, по крайней мере в художественном, игровом кино; старалась взять у идеологии ее внешнюю гуманистическую риторику, впадали временами в «абстрактный гуманизм» — грех, преследуемый бдительным начальством, — и тем не менее работали применительно к режиму, принимали его как данность, радовались любым признакам его смягчения. Хотелось лучшего. Но — в рамках допустимого.

Некоторые из нас, убедив себя, что писать правду о современной жизни все равно не дадут, или, может быть, испытывая вообще отторжение от современной жизни — такое тоже бывало, — занялись мифами из прошлого, скажем, из эпохи гражданской войны. Два моих товарища, соавторы, люди высокой личной порядочности и виртуозы в своем деле, создали целый цикл сценариев и соответственно фильмов на эту тему, среди которых и очень приличные, с прекрасными актерами. «Красные» выступали там, естественно, героями, защитниками правого дела, иногда с оттенком донкихотства, но и «белые» не выглядели монстрами, несли, как говорится, «свою правду». По тем временам это были просто хорошие фильмы, не знаю, что осталось от них сейчас...

Кое-кто из коллег занялся всецело «детской» тематикой, более безобидной, нежели фильмы про взрослых; выручал еще и жанр, мера условности.

Третьи пытались, как ни трудно, осваивать «современную тему» — чаще всего потому, что не умели ничего другого — и как-то еще продирались сквозь цензуру, с царапинами, купюрами, умолчаниями и прочими убытками, но все же...

И наконец, четвертые жили откровенно двойною жизнью, в данном случае литературной. В «Июльском дожде» есть реплика по поводу песен, которые поет под гитару наш герой Алик — Юрий Визбор. Кто-то спрашивает, чьи это песни. Ему отвечают: «Вадима Брусникина, художника. Днем он художник, пишет картины в духе академии — «Комбайны вышли в поле», — а по вечерам сочиняет эти песенки». Признаюсь, был у нас тогда реальный прототип из нашей же среды...

Личное отношение к власти, к происходящему в стране и мире было как бы чем-то отдельным, не связанным напрямую с тем, что ты сегодня пишешь и ставишь в кино. Больше скажу: было ощущение, что все мы, кто бы что ни писал и ни ставил, в глубине души настроены одинаково, думаем примерно одно и то же. Это уж потом, когда наступила свобода и сброшены были маски, надетые на всех нас, оказалось, что лица-то у всех разные, и мыслим далеко не одинаково, и есть те, кто любил этот строй и продолжает любить, а вы как думали? Тут всё и пошло делиться — на тех и этих. Коварная эта вещь свобода.

А в ту пору, в том болшевском доме, все казались связанными одной судьбой, и это сплачивало нас. Лукавили с властями, кто как мог — кто пытался обойти, кто приспосабливался к тому, что есть, но друг с другом, могу сказать, не лукавили, не враждовали — дружили. Я пишу эти строчки в дни, когда мир культуры прощается с Иосифом Бродским, скончавшимся в Америке, и вот его слова, только что прочитанные:

«Мне казалось, что самым замечательным продуктом советской системы было то, что все мы или