Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

а писал в постели. Целый день сплю. Невесело стало. Провожал в театр наших, потом прошелся к Блохам. Были там гости. Сидели не очень хорошо. Вообще мне очень смутно и скучно. И не знаю, как будет дальше.

5/23 (понед.)

Может быть, я позабуду комнату, виденную во сне, а ее подробно нужно запомнить. Как ремарка в пьесе. Пусть. У тети, но неизвестно. Конечно на севере. Через ряд высоких, больших комнат, окон, лестниц, коридоров, людей. Угловая. Свет и пустынность. Большая до того, что не кажется высокой. Вот план[8]. Окна цельные. Очень светло. Вдоль стен диванчики. Обивка gris perle[9] с узенькими зелеными полосками. Кругом луг. Ни цветов, ни деревьев. Одна трава. Высокие стены. Попасть только из комнаты. Калитка на тенистую дорогу. Решетки чужих густых садов, без выходов. В конце за воротами сырой тенистый угол и дорожки вверх на холмы. Осень, после дождя. Ясный вечер, без солнца уже. Окна запотели и в каплях. Трава очень зелена. «Тут, Миша, тебе будет удобно». Необыкновенно тихо, замкнуто и светло. Тепло, и лето будто уже вспоминается. Почему-то нужно ее запомнить. Это уже не во сне. Все сплю. Был Фролов. Ему нравится «Нежн<ый> Иосиф». Выходил с ним за сладким, т. к. Юрочка хотел писать. Будет ли кому-нибудь жалко после моей смерти, что исчез мой голос, жесты? Не мой, а вообще, это таинственно. Голос Блока я помню, а дружен не был. Как я слышал голос Юрочки, когда он сидел, и <я> кричал: «Юр., вернитесь!» М<ожет> б<ыть>, эта комната – на том свете. Все сплю. Встретили Капитана и вместе пошли к грекам. Один Борис чем-то расстроен. У Мурзичей умер ребеночек, они плачут и строгают гроб. На улице мальчишки. Луна. Светло. Наши еще отправились в «Раковину». Не пишу ли я слишком отвлеченно, м<ожет> б<ыть>, это – отсутствие романа?

6/24 (вторник)

Ясное небо и кучевые облака. Если закрыть крыши и трубы – очень хорошо. Все вспоминаю сон. Очень мне сладко. Юр. молча пишет, трепаный и увлеченный. Я тоже пишу, но однообразно как-то. Был на Думской и у Михайлова. Ничего покуда нет. Приходил вдруг Годин, рассказывал про деревенское житье3. Из Берлина мне прислали книги, а поздно, совсем поздно явился вдруг Юр. Верховский. Все-таки он как-то ни часа, ни времени не знает. Я под дождем отправился к Блохам. Почитал Вергилия. Юр. уже спит дома.

7 (среда)

День неудач. А погода между сотней дождей – прелестна. Ходить оборванному почти непристойно. Вышли с Юр. за Арой – только в пятницу. Я поболтался у Бурцева и на Думскую. Сидел, дремал до трех – ничего. Дома спит Фролов, и Юр. спит, никуда не ходивший. Поворчал. Пошел к О<льге> А<фанасьевне>. Конечно, Глаголин и не думал посылать денег. Ахматова была, и потом Арий. Забегал к Лившицу – завтра. Домой в 7 час. Тот же Фролов и Юр., никуда не ходивший, даже обидно стало. Потурил их. Деньги мне прислали, а Юр. принес хлеба. Вышли и поперлись зачем-то в кинемо. Скучновато. Но день прелестный. Но будь деньги, было бы, пожалуй, очень скучно. Побыл Юрочка.

5.000.000 <р.>

8 (четверг)

Чудная погода. Поехал на Думскую, заходя в «Петрушку» и к Бурцеву. Все волнуются процессами эсеров и патриарха4. Введенского побили, суд в Филармонии, вход свободный (!) по рекомендациям5. Бурцев решил, если в церкв<ах> не будут поминать патриарха, ходить в греческую6. Домой пришел, а Юр. удрал в Эрмитаж с О. Н. Я обиделся страшно. Пришли поздно и опять убежал, опять пропал. К чаю пришли греки. Юр. опять ушел. Я прошелся и забрел к Ноевичу. Бегают, деньги на бумагу достают. Луна светит спокойно и ясно.

5.000.000 <р.>

9 (пятница)

Хорошая, но с дождями погода. Ходили с Юр. за христианской посылкой7. Там Одоевцева, Нельдихен, неизвестные мрачные личности. Насилу дотащили. На Мильонную ходил один. Спал. Рано пили чай. Пришли Капитан и Вагинов. Вдруг гроза. Юр. принес ландыши и журналы. Очень хорошо пили чай. Под дождем шел на Никол<аевскую>. Глазунов рассказывал о загранице. Дома еще сидели. Юр. читал. Я пошел на второе заседание. Потом играли в карты. Луна. Юр. дома.

8.350.000 <р.>

10 (суб.)

Хорошая погода. Утром выскакивал в «Петрушку» и к Бурцеву. Там по-домашнему. Беседовал с Анной Семеновной, все о собаках, рыбах, да о смертях, о государ<ыне> Марии Федоровне (ее племянник был придв<орным> поваром). Был у нас Фролов, потом О. Н. и Милашевский, рисовал меня и Юрочку. Пошли к Ольге Аф<анасьевне>. Было так себе. Сначала [Артур] Капитан рисовал О<льгу> А<фанасьевну>. Юр. читал. Потом Артур играл себя и Моцарта, как шарманку. Пришли Радловы от Покровских, после вина. Ахматова корежилась, как угорь на сковороде, и не знала, как себя держать. Анна Дмитр<иевна> благосклонна и громоздка, все больше похожа на Евдокию. Юр. ушел раньше. С Хлебниковым удар; везут его сюда8. Папирос у нас нет. Что-то «кело» мне. Рант рассказывала, как утопился красноармеец в Екат<ерининском> канале, и находила это «неинтеллигентным».

11 (вторник)

Хотя дожди и были, но погода прелестна. Жалко, что не поехали в Царское, да и в Эрмитаж не пошел. Юр. нездоров. Пронзила меня песня, что из Архангельска привезла О<льга> А<фанасьевна>: «Хулиганская». Романтизм вроде Достоевского:

– Мы на лодочке катались,

Вспомни, что было!

Не гребли, а целовались,

Наверно, забыла.

Всё, всё, и относящееся, и неотносящееся, и прошлое, и небывшее вспомнил. И нижегородские леса, и Павлик, и Князев, и Юроч<кино> начало. Молодость, и любовь, и приволье, и abandon[10]. Всё, всё9. Сплю, и Юр. спит. Вышел прогуляться. С Юр. Целибеев идет с двумя юношами, удивленно обиженный и глупый. Ноевич и Ел<ена> Исааковна возвращаются с прогулки. Был сегодня у нас Чернявский, уезжает он. Говорил, что много еще мне надобно писать. Вот это так, а никто мне этого не говорит. Конечно, и он так себе сказал, для разговора. Юр. не спал, но был дома.

500.000 <р.>

12 (понед.)

Сплю без памяти. Ходил к Михайлову, не приехал еще. Пришлось взять на Николаевской. Там был Чернявский. Меланхолически возобновляет отношения и связи. Опять спал. Мне тяжко и томно и скучно донельзя. Все мне опротивело, и сам себе прежде всего. Что бы меня вернуло к веселью и к работе? Пришла поздно О. Н., поплелись они в «Раковину». Я погулял и все-таки попал к Ноевичу. Там Анненков, Каганы и Гвоздев. Долго сидели, но Юр. еще не было. Господи, что сделать, чтобы не было скучно?!