Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

22 (четверг)

Прелестная погода, а я все сплю и ничего не делаю. М<ожет> б<ыть>, сердце? от чая? Капризничал с едою и ничего не ел. Вышел прогуляться, был у Бурцева и в «Петрушке». Юр. сидит в дыму и пишет письмо Пастернаку19. Трепаный. Даже когда он ложился спать, его волосы пахли табаком. Долго ждали гостей. Был Капитан, Дмитриев и О. Н. Говорили, пили чай, стояли на балконе. Я все-таки ходил к Блохам. Там все хлопочут о выезде. Яков Ноевич выписал книги об англ<ийских> мадригалистах. Торопит с «Леском». Играли в карты.

5.000.000 <р.>

23 (пятница)

Вот и погода, и будто успокоилось, а я ничего решительно не делаю. Утром хорошо ходили к Ученым, зашли к Борису, просто так, для лирики. Юр. все толкует о Пастернаке, самоотверженно забывая, что сам гораздо лучше, в сотни раз, его. Дома я сплю. Рано пили чай, и я пошел на заседание. Пришел домой. Сидят Фролов и Сергей, а Юр. «прощается» с О. Н. Посидели, побеседовали. А он все «прощался» до 11 часов. Сцены какие-то. Она ведь не «дурочка», а временами просто «дура», и пренесносная, а Юр. требует от нее, чтобы она была вроде Карсавина. Был я у Блохов, наши все переругиваются. Юр. не пускал ее ни в театр, ни к Лулу, а потащил в кофейню. Я без особенного аппетита играл в карты и было мне «кело». Устал очень и нездоровится мне.

5000.000 <р.>

24 (суббота)

Все что-то сержусь, и плохо с сердцем. Денег из «Новостей» не прислали20. Ходил на Николаевск<ую> за пайком. Ловили рядом налетчика. Какое озлобление. Мне почему-то представился он похожим на Юр. и стало мне его очень жалко. Ну украл у старого жида деньги, ну убил его даже, но будут жить, ходить и действовать весело молодые его руки, ноги, грудь и все остальное. Не дождался, когда его выведут. Жена Евреинова в очень модном платье. Юр. побежал и не только привел зачем-то О. Н., но и провожал ее два часа и, выслушав критически повесть Бориса Папаригопуло21, опять отправился туда же, хотя мне и нездоровилось, и я даже высказывал некоторое удивление. Вообще он забалтывается в совершенно дурацком обществе (вроде Мони, теперь Фролова и особенно О. Ник.) и глупеет. Я его совсем никак не вижу. Но завтра не только еще О. Н. придет, но и Одоевцева, и после выставки проэктируется чай у Егора Иванова. Вечером был все-таки у Блохов, вернулся не очень поздно, хотя Юр. уже был дома.

25 (воскресенье)

Сегодня не только Одоевцевой, но и самой О. Н. не пришло, и после 3 дождей и дурацкого спанья Юр. один побежал на радловские движения22. Говорит, что много там народу знакомого, передавал свои соображения. Я писал музыку23. Погода разгулялась, и отправились пройтись. Даже я зашел к Арбениным. Там Чернова, чай, недра. Юр. не остался, а вернулся со мною же, и сидели дома. Я все-таки болен. Лег рано, но думаю, что буду писать.

26 (понедельник)

Целый день зря ходил на Почтамтскую, так что разболелась голова. Вечером был Дмитриев и О. Н. Пошли они на вечер в «Мир искусства», а я, конечно, к Блохам. Денег взяли у Шпера. Писал музыку.

5.000.000 <р.>

27 (вторник)

Целый день провалялся с головой и сердцем. Еле встал к чаю. Юр. пришел с жасмином и хлебом. Вышел к О. Н. Ко мне пришел Вагинов, принес денег из «Новостей». Вышел с ним, но голова кружится. Зашел к Блохам проиграть номера «Леска» и заигрался в карты. Готовятся к отъезду. Юр. спал дома.

5.000.000 <р.>

28 (среда)

До трех часов дождь. Все писал музыку и стихи24. Явилась Радлова с книжкой25, О. Н. и Рождественский. Они пошли к Оцупам, я, конечно, к Блохам. Там был народ, и я засыпал. Я не совсем еще поправился.

4.000.000 <р.>

29 (четверг)

Нездоровится, да и башмаки разваливаются. Сидел дома, писал музыку. Юр. ходил платить за электричество. Пришел Стрельников, принес деньги от Адонца26. Сестра его в Вене. Теперь меня больше всего интересуют монархисты в Германии. Юр. куда-то побежал, поручив мне О. Н. Грешным делом, я думал, что он побежал в казино27, но оказалось, к Радловым. Вернулся раньше, чем мы отправились. У Наппельбаумов было пышно богато. Масса народа. Шарады. Танцы. Стихов не читали. Вернулись поздно.

8.000.000 <р.>

30 (пятница)

Не помню, что было. Вечером, кажется, был у Блохов, а где Юр. – не помню. Все пишу музыку, но скучно мне до смерти. Ходил один в проливной дождь за пайком. Болела голова.

1.250.000 <р.>

Июль 1922

1 (суббота)

Был у нас Фролов. Я ходил к Пальмскому. Юр. вышел с Фр<оловым>, но привел его обратно. К чаю пришел Вагинов и О. Н. Последн<яя> пошла к Лулу, а мы проплелись до греков, которых не было дома. Погуляли и рано легли. Писал музыку к «Леску».

5.000.000 <р.>

2 (воскресенье)

Денег нет, а погода прелестна. Пошли сниматься. Беседовали с семейством. Пили чай. Еле хватило сладкого. Пришли греки и О. Н. От Беленсона Юр. письмо, что повесть его не пойдет1. Какой хам и какой удар, хотя я и был предупрежден об этом. Я вышел к Блохам. Бедный Юр. остался. Там была одна Дора Яковл<евна>. Посидели с Ал<ексеем> Фил<ипповичем>. Они пришли от Эрманс поздно. Юр. сидит с жасмином и папиросами. Не спит.

5.000.000 <р.>

3 (понед.)

Писал музыку. Разные приглашения из Берлина и повестка на Ару. Был у нас Дмитриев, взяли его с собою на «Голубой круг», так что я явился «со свитой». Там народ: Евреинов, Студенц<ов>, Железнова, Ахматова, Лурье, Радловы, Якименко, Чудовский. Читали ужасно. Не то жалко, не то смешно, какие-то одураченные сумасшедшие. Музыка жалка до последней степени. Но и какими ужасными показались мне собственные стихи. Впрочем, не мне одному стало неловко. Дмитриев даже сказал: «Какие ужасные вы прежде писали стихи». Лет через десять им и теперешние мои вещи покажутся такими же чудовищными. Я даже загрустил. «Вергилий» мне и даже Юр. не очень нравится, последняя музыка тоже не так, даже нам, дома. М<ожет> б<ыть>, Бобров прав2. Хорошо, если бы было не так, но расстроило меня все это ужасно. Зашел к Блохам еще: там Анненков, Каган. Поговорил о делах, взял сапоги у Як<ова> Н<оевича> и пошел. Анненков все толковал об омолаживании3. Чувствую себя неважно. Юр. бегал еще