Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

Гнев и горечь охватили меня. Я был бессовестно обманут, мне не разрешили повидаться с Лизой. Видимо, негодяи опасались, как бы издевательства, которым они подвергали честных рабочих, не стали достоянием общественности.　

Машина остановилась у главного вокзала. Эскортируемый двумя полицейскими, я прошел через большой вокзальный зал и поднялся на платформу. Как только мы вышли на перрон, нам повстречался один из моих старых боевых соратников — Курт Ленц. Он тотчас же узнал меня и вздрогнул. Полицейские ничего не заметили. Курт еще раз повернулся и обогнал нас, чтобы иметь возможность снова меня встретить. Он проделал все это очень ловко. Я заметил, как его пальцы сжались в кулак, а глаза молча послали прощальный привет. Это был последний привет, унесенный мной из родного города.　

Меня привезли в Берлин и заключили в полицейскую тюрьму на Александерплац. На следующий день я познакомился с центральным управлением гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. От меня хотели получить сведения о нелегальной деятельности одного гамбургского функционера, который в 1935–1936 годах работал в Лейпциге. Я, конечно, сказал, что ничего не могу о нем вспомнить. За эту «потерю памяти» меня «наградили» багровым синяком под распухшим глазом. Следующей ночью допрос продолжали другие гестаповцы. Меня не били, обещали свободу, если я во всем признаюсь. У тебя, сказали они, будет достаточно времени для размышлений, пока не попадешь в печь концентрационного лагеря Ораниенбург (Заксенхаузен).　

После того как они убедились, что напрасно теряют время, меня отправили обратно на Александерплац. Там я провел еще пять дней, а затем вместе с другими товарищами по несчастью под сильным полицейским конвоем был переправлен в концентрационный лагерь Заксенхаузен.　

Когда ворота огромного барачного города закрылись за мной, я вспомнил слова одного берлинского товарища, который уже провел в Заксенхаузене больше года и был, как и я, доставлен на Александерплац для допроса.　

— Оставьте всякую надежду, товарищи! Лучше отсидеть еще пять лет в тюрьме, чем снова вернуться в этот кромешный ад!

Глава десятая

Нас заставили построиться у лагерного барака лицом к стене. Мы не простояли и минуты, как раздалась команда:　

— Согнуть колени! Руки на затылок!　

Мы узнали позднее, что это было так называемое «саксонское приветствие». После того как заключенные просидели на корточках добрую четверть часа, тот же голос прокричал:　

— Встать, молодчики! Вперед марш!　

Длинный как жердь унтершарфюрер СС с крючковатым носом и кожаной плетью в руке повел нас к приемному бараку, находившемуся в другом конце лагеря. Тем временем начался дождь. Мы едва успели пробежать несколько шагов (это было нелегко, поскольку от долгого сидения на корточках ноги одеревенели), как верзила с плетью вновь заорал:　

— Лечь на землю!　

Последний из нас еще только падал, как снова раздалась команда:　

— Встать, марш, марш!　

Это было начало первого адского танца. Мы вставали и падали; прыгали, как лягушки, перекатывались по мокрой земле.　

— Встать, марш, марш!　

Не было возможности передохнуть. И все это сопровождалось пинками и ударами плетью. Покрытые с ног до головы грязью, изнуренные, едва переводя дыхание, мы наконец добрались до приемного барака. Некоторые были так обработаны плетью, что едва держались на ногах.　

Нас снова построили лицом к стене барака и заставили сделать «саксонское приветствие». Эсэсовский громила назвал все это «спортом». Он подошел к крайнему в шеренге заключенному и спросил:　

— Ты за что здесь?　

Последовал ответ:　

— Я этого не знаю.　

Послышался удар и глухой звук падающего тела; затем наступила зловещая тишина.　

Тот же вопрос был задан второму в нашем ряду. Он ответил:

— Еврей, жил в Берлине, шестьдесят восемь лет, не знаю.　

Пощечина свалила старика на землю. Эсэсовец выхватил пистолет и прорычал:　

— Ты, старое вонючее животное, достаточно прожил на свете — читай свою молитву!　

Раздался выстрел. Затем мы услышали звук, как будто молотком стукнули по горшку, и хрипение. Эсэсовец ударил старика пистолетом по голове и раскроил ему череп.　

Теперь был мой черед. Наученный горьким опытом моих предшественников, я встал навытяжку и ответил, как мог, по-военному четко:　

— Обвинен в государственной измене, отбыл пять лет тюремного заключения, коммунист!　

— Вот это правильно сказано, поняли вы это, навозные чучела? Так следует отвечать!　

Затем он повернулся ко мне и сказал:　

— Смотри, мы тебя здесь живо укротим, красная свинья!　

Ударом в подбородок он свалил меня на землю.　

— Встать, проходи!　

От удара ногой я влетел в барак.　

Здесь дело пошло быстро: данные о личности — раздеться догола — остричь волосы. Прежде чем я успел осознать, что происходит, на меня напялили полосатую куртку.　

Надсмотрщик с нарукавной повязкой «посыльный» повел группу заключенных в проходной барак, где наконец нас оставили в покое.　

В бараке размещалось сто шестьдесят заключенных, он был отделен от остального лагеря колючей проволокой. Когда мы немного пришли в себя, староста блока посвятил нас в лагерный распорядок. Затем мы получили первую в концлагере пищу: пол-литра кипятку, в котором плавало несколько зернышек крупы, и триста граммов заплесневелого хлеба.　

В проходном бараке жизнь была сравнительно спокойной; нас только гоняли ежедневно в течение часа по двору и днем больше не тревожили. Но едва лишь заключенные ложились вечером на нары, как дверь барака распахивалась и кто-нибудь из эсэсовцев орал:

— Всем встать! Построиться перед бараком, марш, марш!　

При этом каждый раз возникала настоящая паника, через две минуты сто шестьдесят человек в рубахах и кальсонах стояли как истуканы перед бараком. Не проходило и трех секунд, как вновь раздавалась команда, создававшая бестолковую суматоху:　

— Всем по местам, марш, марш!　

И так повторялось до тех пор, пока пьяным эсэсовским болванам это не надоедало.　

Из наших окон хорошо просматривался барак, где жили евреи. Он был расположен напротив и также огорожен колючей проволокой. Мы видели, как люди, больше напоминающие скелеты, с раннего утра до позднего вечера стояли перед зданием. Они могли входить в барак лишь на несколько минут для еды, а также для сна, если их не заставляли, что бывало довольно часто, стоять снаружи в течение всей ночи.　

Чтобы сделать существование евреев еще более тяжелым, эсэсовцы назначили старостой блока отпетого уголовного преступника. Этот скот не только отнимал у заключенных значительную часть их и без того скудного пайка, но избивал и топтал ногами слабых и больных, от чего они нередко тут же умирали. Трупы затем сжигались в крематории.　

Тревога овладевала всем лагерем, когда становилось известно, что в ворота входили самые жестокие из эсэсовских бестий — «железный Густав», «пистолетный Шуберт», Кампе или Марквард. Эти