Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

class="p1">— Вы проныра, вам не удастся одурачить старого коммуниста. Ведь приговор был уже готов до того, как театр начал свое представление. Вы палачи, и мы не ждем от вас пощады! Но подождите, придет день, когда вам придется за все расплатиться!　

Рейнгарт проявил себя как замечательный подпольный работник. Он умер после шестилетнего тюремного заключения, которое отбывал в Вальдхейме.　

Суд удалился на совещание. Наши официальные защитники также вышли, покачивая головами. Был объявлен перерыв. Под строгой охраной нас вывели в коридор и позволили курить. Мы могли приветствовать родных. Полицейские стали теперь более общительными. Они даже дали нам прикурить. Один из них при этом сказал:　

— Вам здорово всыпят перцу!　

— Мы же в их власти и бессильны что-либо сделать, — ответил я. — Ведь вы видели, как ведется процесс, — где же тут право и свобода!　

Полицейский тупо уставился на меня.　

Я получил пять лет тюрьмы, из них два года восемь месяцев одиночного заключения, за подготовку к государственной измене. Прокурор в своей обвинительной речи требовал для меня семь с половиной лет тюрьмы. Год предварительного заключения засчитывался в срок наказания.　

После объявления приговора мы, обвиняемые, получили последнее слово. От имени моих товарищей я заявил:　

— Суд не смог доказать инкриминируемые нам так называемые преступления против народа и государства. Обвинение построено на фальшивых, добытых вымогательством материалах — оно потерпело провал. Мы никогда не совершали преступлений против нашего народа и никогда их не совершим, поскольку принадлежим к лучшей части народа, к классово сознательному пролетариату. Если мы здесь защищались против фальшивых обвинений, то делали это не в своих личных интересах, а в интересах нашей партии. Наша партия не уничтожена и никогда не будет уничтожена. Она живет в Эрнсте Тельмане, в миллионах человеческих сердец, и придет день, когда она победит. То, что нами сделано, сделано ради лучшей Германии, ради свободы, ради мира. Всюду, где только будет возможность, до последнего часа мы будем бороться против национал-социализма, ибо он равнозначен гибели нашего народа. Поэтому мы не признаем вынесенного нам приговора. Придет день, когда он будет пересмотрен историей.　

Прокурор пригрозил нам, что в отношении таких закоренелых коммунистов суд может по истечении срока наказания вынести решение о продлении тюремного заключения. Он повторил это несколько раз, после чего судебное заседание было объявлено закрытым. На нас снова надели наручники и отправили в тюрьму. Как только мы очутились в камерах, у нас изъяли книги, газеты и табак. Таким образом уже через несколько минут после объявления приговора к нам применили самый бесчеловечный режим.

Глава восьмая

Густая толпа стояла по обе стороны входа в здание дрезденского главного вокзала, когда нас, закованных в цепи и сопровождаемых полицейскими, вели к вагону для заключенных. На перроне были наши родные и знакомые. Лиза, моя жена, также пришла, чтобы проститься — на пять лет? на более долгий срок? навсегда?.. Кто мог это знать? Люди кивали нам, когда мы тяжелым шагом проходили через вестибюль. Многие женщины плакали. Взволнованные, но улыбающиеся, мы отвечали на приветствия поднятием скованных рук.　

В вагонах нас втиснули в клети без окон по два человека в каждую. Скоро мы почувствовали, что поезд тронулся. После многочасовой езды наконец прибыли к месту назначения, в Цвиккау. Машины, которые должны были доставить нас в тюрьму, уже были наготове. Со мной ехали еще пять товарищей по несчастью, из них трое также осужденные за политические «преступления».　

Путь был недолог, и вскоре тяжелые тюремные ворота захлопнулись за нами. Невольно подумалось: если я останусь жив и здоров, то эти ворота должны открыться передо мной в тысяча девятьсот сороковом году.

Формальности по приему — отпечатки пальцев, измерения и т. д. — длились не слишком долго, затем я надел арестантский костюм: черные брюки и пиджак, по шву брюк широкие желтые лампасы, на левом рукаве пиджака желтая повязка.　

Поскольку мне предстояло просидеть два года восемь месяцев в одиночке, меня направили в дом одиночного заключения. Старый угрюмый сторож принял меня и отвел на второй этаж, в камеру 58. Этот каменный мешок почти не отличался от тех, которые я знал по предыдущим тюрьмам.　

Одиночное заключение означало, что я лишался книг, газет, работы — всего, чем можно было хоть как-нибудь занять себя. Раз в квартал мне разрешалось писать домой одно письмо и одно получить из дому. Я мог раз в три месяца просить о свидании с близкими. Однако окружной начальник разрешал свидание только при условии хорошего поведения. В тех случаях, когда Лиза получала разрешение видеться со мной, мы разговаривали в течение двадцати минут в особом помещении под надзором тюремщика. Время от времени нас, находившихся в одиночном заключении, водили во двор на прогулку. Мы маршировали на расстоянии двадцати метров один от другого и не имели права разговаривать или делать друг другу знаки. За нарушение правил нас могли наказать заковыванием в кандалы, лишением пищи и свиданий, запрещением писать письма. Мы обязаны были приветствовать тюремщиков отдаванием чести и поворотом головы. Раз в неделю нас брили и раз в месяц водили в баню; при этом менялось и белье. Какое это было замечательное ощущение — свежее белье!　

Однако что значило все это в сравнении с душевными муками, которым подвергался человек день за днем, месяц за месяцем, долгие годы сдавленный серыми стенами: все тот же спертый воздух и глубокая мучительная тишина, все тот же неизменный распорядок.　

Каждое утро в пять часов нас будил колокол. Мы должны были немедленно встать и подтянуть к стене «кровать» — железную раму с тоненьким матрасом из морской травы. Затем я принимался подметать камеру маленьким веником. Каждый раз набиралось не больше наперстка пыли. Да и откуда было ей взяться? От тысячи шагов взад и вперед в течение дня или оттого, что я без конца вертелся ночью на своей жалкой проволочной постели? Потом я умывался остатком воды, сэкономленной от вчерашней порции в два литра. Тем временем приближался момент, когда в первый раз должна была открыться дверь. К этому времени кувшин для воды, совок для мусора, миску для еды и кофейную кружку следовало поставить у железной двери.　

Все яснее было слышно, как в коридоре открывалась одна дверь за другой. Затем тюремщик останавливался перед моей камерой. Еще до того, как распахивалась дверь, я отскакивал к задней стене и отчеканивал утренний рапорт:　

— Камера 58 занята одним человеком — все в порядке!　

Тюремщик шел дальше, а я одним прыжком подскакивал к двери. Совок