Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

Я, дрожа от холода, постарался ободрить его:　

— Не отчаивайся, Рихард, мы должны пережить все это!　

Я почувствовал, как он посмотрел на меня в темноте недоверчивым взглядом, и сказал:　

— Подумай, Рихард, сколько песен было сочинено заключенными, бывшими до нас в этом аду. Вспомни слова: «…после всех бедствий нам снова сияет утренняя заря!»　

Местность, на которой строился лагерь, представляла собой болото, окруженное рвами с водой. Здесь часто шли дожди. Гонимый холодным морским ветром, дождь хлестал в лицо и проникал сквозь тонкую тиковую одежду. Изо дня в день по колено в грязи, с раннего утра до позднего вечера мы метр за метром осушали почву, привозили щебень, песок и цемент, бетонировали площадки для будущих бараков.　

Охранявшие нас эсэсовцы были одеты в дождевые плащи и непромокаемые высокие сапоги. Они всегда держали наготове длинные плети, и на того, кто пытался хоть немного передохнуть, сыпались безжалостные удары. А тот, кто падал от слабости, немедленно погибал: тяжелые сапоги охранников зверски топтали его, и часто треск костей заглушал хрипение умирающих. Дважды в день нам выдавали пищу. Она состояла из безвкусного теплого водянистого супа, пятисот граммов заплесневелого хлеба и мизерного количества мармелада или маргарина. Не проходило дня без того, чтобы кто-нибудь не умирал. Многие предпочитали смерть этому мучительному существованию. Они бежали на цепь сторожевых постов, и их поражал выстрел охранника. Счастливы были те, кого убивали сразу. Раненые лежали по нескольку часов в грязи, мучаясь и не получая помощи, пока смерть не приносила им избавления. За два месяца в лагере погибло свыше двухсот пятидесяти заключенных.　

Чем быстрее разрастался лагерь, тем более неотложной для немецких политических заключенных становилась задача — занять надежными товарищами как можно больше важных постов в лагерном управлении. Мы знали по опыту, что движение Сопротивления в лагере, даже если оно и является пассивным, не может быть успешным без источников информации. Посты, на которые мы хотели поставить наших людей, были следующие: староста лагеря, старосты бараков, санитары в лазарете, рабочие кухни, продовольственных складов, сапожной и портняжной мастерских, служащие канцелярии и должности капо на всех сколько-нибудь важных участках.

Глава тринадцатая

Из заключенных, пришедших вместе со мной в это болотистое место, а также позднее прибывших, примерно лишь каждый пятый был немец. Остальные являлись уроженцами стран, оккупированных немецкими фашистскими войсками к осени 1940 года. Принадлежность заключенных к той или иной нации можно было определить по знакам различия: у поляков на правой стороне куртки был нашит красный треугольник, а на левой стороне брюк номер; у чехов был красный треугольник и над ним номер. Евреи носили звезду, составленную из желтого и красного треугольников, и под ней номер. Кроме того, в лагере были французы, бельгийцы, голландцы, греки, итальянцы и норвежцы; у них на красном треугольнике стояли начальные буквы их нации и под ним номер.　

Немцы, в соответствии с их «проступками», имели свои знаки различия. Одни носили зеленый треугольник и под ним номер — это были профессиональные уголовные преступники, сокращенно называемые «BV». Те, для которых заключение было лишь превентивной мерой, были отмечены зеленым треугольником острием кверху и дополнительно буквами «SV». «Асоциальные» элементы можно было отличить по черному треугольнику и номеру под ним. Гомосексуалистов отмечали розовым треугольником и большой желтой цифрой 175 над номером. Одну из самых малочисленных групп составляли заключенные, присланные в лагерь для перевоспитания: провинившиеся нацисты, которые должны были здесь «образумиться». У них над номером был голубой треугольник. Затем следовали мы, «красные», — «государственные изменники». Многие из нас были арестованы и направлены в лагерь без суда, просто по подозрению в нелегальной политической деятельности. Мы носили красный треугольник над номером. К «красным» нацисты причисляли также тех, кто читал нелегальные газеты или слушал запрещенные радиопередачи.　

Все эти группы заключенных строили бараки и помещения для эсэсовцев. Ценой их крови и пота вырастала стена за стеной. Они воздвигли корпуса клинкерного завода, крематорий, соорудили осветительные установки, построили пресловутый «тир»[12] и так называемый индустриальный двор — это были места, одно упоминание о которых вызывало ужас.　

Издеваться над заключенными эсэсовцам помогали профессиональные уголовники. Среди них было немало тварей, которые ради личных выгод и милости охранников были беспощадны. Часто приходилось наблюдать, как уголовники, подстрекаемые эсэсовцами, калечили и убивали заключенных. Особый произвол свирепствовал в отношении поляков и чехов. Я не раз видел, как эсэсовцы натравливали уголовников на тех чехов или поляков, у которых были золотые зубы. Несчастного заталкивали в ров с водой и там приканчивали. Убийца ударом сапога выбивал зубы, а затем передавал добычу ожидавшему в стороне эсэсовскому «заказчику».　

Заключенным удавалось предотвратить слишком большой рост таких преступлений путем обезвреживания некоторых из уголовников. Эти типы большей частью были капо и занимали в бараках особое положение. Иногда ночью по сигналу пять или шесть крепких товарищей прокрадывались в угол, занимаемый капо. На секунду вспыхивал свет фонаря, чтобы схватить именно того, кого следовало; затем на уголовника накидывали одеяло и в течение нескольких минут беспощадно избивали. Наутро он уже не мог подняться и несколько дней лежал в бараке. Если и после этого уголовник не бросал свое кровавое ремесло, то в одну из ночей его стаскивали с постели, затыкали рот кляпом, уносили в уборную и вешали. Эсэсовцы никогда не допытывались о причинах смерти; они всегда принимали версию о самоубийстве.　

Лагерь разрастался. Крупные транспорты доставляли все новых и новых заключенных, чтобы заполнить бреши, образованные убийствами и болезнями.　

Особенно большой была смертность зимой 1941 года. Холода, отвратительное питание и отсутствие теплой одежды вызвали у многих воспаление легких и другие тяжелые заболевания. Те, кого не сломили болезни, голод и холод, погибали от частых «спортивных мероприятий», которыми развлекались пьяные эсэсовцы.　

В это время года котлованы для фундаментов крупных зданий всегда наполнялись подпочвенной водой. Эсэсовцы часто сгоняли туда заключенных, заподозренных в чем-нибудь во время переклички. Несчастных заставляли прыгать в ледяную воду. Когда обреченные на смерть пытались выкарабкаться, палачи наступали коваными сапогами им на руки и лицо и загоняли плетьми обратно. Если кто-либо случайно проходил мимо котлована, то один из эсэсовцев срывал с него головной убор и бросал его в воду. Узник получал приказ немедленно достать шапку. И так повторялось несколько раз. В результате несчастный простужался и через несколько дней умирал.　

Такими садистскими методами достигалась массовая смертность. Даже для нас, привыкших к человеческому горю, было потрясающим зрелищем, когда