Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

под звуки оркестра возвращались в лагерь. Сведенные в сотни, заключенные маршировали по пятнадцать человек в ряд, сняв шапки и вытянув руки по швам. Каждый капо должен был, как и утром, доложить дежурному название и численность команды. И горе ему, если он ошибался. Затем колонны распускали, и заключенные тотчас устремлялись к местам построения у своих бараков, чтобы успеть к перекличке. Час и больше, в любую погоду, стояли смертельно усталые узники, ожидая разрешения разойтись.　

До двадцати одного часа заключенные имели так называемое свободное время, тогда же получали и ужин. Однако использовать свободное время можно было лишь в том случае, если начальник блока не назначал штрафных работ или занятий «спортом». После вечерней переклички начальники блоков, то есть всемогущие эсэсовцы, покидали лагерь, и наконец наступали минуты, когда мы могли свободно разговаривать друг с другом. В это время нам удавалось обсудить политические события. Однако приходилось всегда быть начеку, чтобы в случае необходимости переменить тему разговора: в лагере было много шпиков, доносчиков и провокаторов.　

Однако такие вечера выдавались не часто. С 1941 года наше так называемое свободное время нарушали ежедневные воздушные тревоги. Иногда сирены завывали по четыре раза. Если это было ночью, то заключенных загоняли в подвалы крупных бараков. Во время воздушной тревоги эсэсовские части приводились в состояние боевой готовности. Охрана усиливалась. Вокруг лагеря устанавливались посты пулеметчиков. Освещение заряженных электрическим током заборов из колючей проволоки выключалось. Мы знали, что на случай массовых побегов заключенных или паники эсэсовцы держали наготове новейшие огнеметы.　

Согласно внутреннему распорядку по воскресеньям мы должны были работать только до полудня, однако соблюдение этого правила зависело от настроения коменданта. Фактически в воскресные дни мы работали так же, как и в будни. Если когда-либо в воскресенье после обеда удавалось освободиться, то происходили внеочередные переклички, во время которых отбирались большие партии больных и слабых. Из них формировались транспорты для отправки в газовые камеры лагерей Аушвица (Освенцима) или Люблина: в нашем лагере не было печей для массового уничтожения людей.　

Несмотря на нескончаемую цепь лишений, преследований, душевных мук и физических страданий, среди нас было мало таких, которые шли на самоубийство. Лишь очень немногие, будучи доведены зверствами до грани безумия, накидывали себе веревку на шею либо бросались на заряженную током колючую проволоку. В сердцах заключенных неугасимо горел огонек надежды на свободу, который, несмотря ни на что, укреплял наши силы.　

Нас, коммунистов, воодушевляло марксистско-ленинское мировоззрение. Оно придавало нам непоколебимую уверенность, что придет время, когда с фашизмом будет покончено и настанет день нашего освобождения. Мы скоро поняли, что этот день не так уже далек, когда узнали, что зарвавшиеся властители Германии вероломно напали на Советский Союз. Мы не только надеялись, нет, мы знали, что теперь фашистские армии неминуемо будут разбиты. И эта уверенность придавала нам мужество и силы.

Глава шестнадцатая

По мере того как фашистские армии захватывали новые страны Европы; в концентрационных лагерях Германии все интенсивнее загружались печи крематориев. Уже через несколько дней после оккупации какой-либо страны нацисты приступали к безжалостному уничтожению всех, кто осмеливался сопротивляться их кровавому режиму. Десятки тысяч людей угонялись в Германию, в лагеря уничтожения — функционеры и члены антифашистских организаций, участники движения Сопротивления, патриотически настроенные представители интеллигенции, женщины и мужчины.　

В концентрационном лагере Нойенгамме были представлены почти все национальности. Больше всего было поляков. За ними следовали чехословаки, затем голландцы, французы и, наконец, советские люди.　

Каждый вечер новые колонны заключенных под звуки марша входили в лагерь, и всегда происходило одно и то же: в первых рядах шли более или менее сильные, за ними плелись слабые и истощенные, а в хвосте дребезжали тачки с полуживыми и мертвыми. И сразу же по прибытии в лагерь узники бежали, ковыляли или ползли к месту вечерней переклички.　

И если весь день был сплошной травлей и мукой, то все же самые жуткие минуты каждый из нас переживал после вечерней переклички. Тогда всякий раз наступала такая напряженная тишина, какой не было на протяжении дня, вплоть до того момента, когда трескучий голос дежурного по лагерю выкликал первое имя, а за ним еще длинный ряд имен заключенных— кандидатов в смертники.　

Тихий мучительный стон, молчаливое прощание с товарищами, и обреченный выходил на лагерную улицу, выкладывал перед собой миску для еды и скудное содержимое карманов. Последний взгляд на остающихся, кивок головой, и несчастные, сопровождаемые эсэсовцами с карабинами наготове, направлялись через ворота к осветительным установкам, где находился тир. Через несколько минут там раздавались выстрелы.　

Эти массовые расстрелы производились лишь в начале существования лагеря. Чтобы «работать» бесшумно, в арестантском доме было организовано истребление заключенных через повешение. Для этой цели в стенах коридора были вбиты крюки.　

Происходило это так. Жертвы загонялись в коридоры и получали приказ раздеться догола. Затем первая партия несчастных должна была подойти к стене, собственноручно накинуть себе веревку на шею, подняться на маленькую лестницу, прикрепить своими руками петлю к крюку. Затем палач-эсэсовец выбивал ногой лестницу у них из-под ног. Тех, кто не выполнял этих указаний, убивали деревянной дубиной. Эта же дубина пускалась в ход, если убийцам казалось, что смерть от повешения наступала недостаточно быстро. Когда повешенные уже не подавали признаков жизни, следующие (они были обязаны смотреть на происходившее) должны были снять с крюков своих мертвых товарищей и накинуть веревку себе на шею. И так повторялось до тех пор, пока никто из приговоренных не оставался в живых.　

Кроме этих массовых убийств заключенных нашего лагеря производилось также систематическое уничтожение людей, не содержавшихся в лагере, в том числе советских офицеров и комиссаров, а также гражданских. Наконец, в Нойенгамме казнили немецких солдат и офицеров.　

23 июля 1942 года выстрелами в затылок были убиты немецкие солдаты. И хотя эсэсовцы пытались сохранить эту казнь в тайне, нам все же удалось узнать, что расстрелянные были членами экипажа немецкой подводной лодки. Возможно (к такому выводу я пришел лишь несколько лет спустя), это был экипаж капитан-лейтенанта Принса, лодка которого, по лживому сообщению вермахта, якобы не вернулась с боевого задания.　

Однажды в сектор лагеря, занимаемого эсэсовцами, прибыли два грузовика, которые поставили в гараж. Заключенных, работавших там в качестве слесарей, мойщиков и чистильщиков, немедленно удалили. После этого из арестантского дома вывели всех заключенных, и в камеры засыпали толстый слой опилок. В сарай рядом с арестантским домом было поставлено двадцать шесть гробов. Мы решили, что готовится какой-то необыкновенный план убийств. И не ошиблись. Было приказано