Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

и ничтожное количество хлеба. Вагоны открывали только по прибытии на место. Грязные, больные, покрытые язвами, заключенные умирали во время этой последней в их жизни поездки. А родственникам впоследствии сообщали: погиб от катара желудка или кишок, либо ослабления сердечной деятельности, или нарушения кровообращения, или же убит при попытке к бегству.　

Для массового уничтожения заключенных использовался и так называемый внешний лагерь «Эльба». Объектом работы лагеря был канал Эльбы, называвшийся Довэ-Эльба, котроый вел от Гамбурга через Бергедорф в Нойенгамме.　

Три тысячи заключенных должны были изо дня в день наполнять баржи песком, поднятым со дна канала. Затем несколько заключенных взбирались на баржу и нагружали им деревянные и железные тачки. Эсэсовские надсмотрщики ставили к тачкам тех заключенных, которые были у них в немилости. Подгоняемые ударами плетей, несчастные катили на берег груженые тачки. Тех, кто падал от слабости, беспощадно избивали. Если после этого заключенный не поднимался, то его заталкивали в грязь и накрывали курткой. Он должен был лежать до тех пор, пока не последует команда встать. Не было почти никого, кто бы после этой процедуры не заболевал воспалением легких. Если же заключенный терял равновесие на качающихся досках и падал в воду, причем иногда на него обрушивалась груженая тачка, то его ждала смерть. Охранники не давали ему возможности вскарабкаться на берег, а заключенным было строжайше запрещено оказывать помощь. Так погибли более ста тридцати заключенных-евреев. А вообще за девять месяцев в лагере было уничтожено триста пятьдесят евреев.　

Как только узник по каким-либо причинам становился для лагерного начальства «нежелательным», его «откомандировывали» в команду «Эльбы». Эсэсовцы ставили на спине смертника крест, намалеванный желтой масляной краской, а затем приказывали бежать на цепь часовых. Несчастному оставалось либо бежать и получить пулю, либо быть разорванным собаками. Мы часто слышали, как эсэсовцы-охранники договаривались, кто из них кого из заключенных и в каком месте должен погнать на цепь часовых. На языке лагерных палачей это называлось «попыткой к бегству». Эсэсовцы, пресекавшие подобные «попытки», получали премии: дополнительную порцию сигарет, несколько марок или внеочередной отпуск.　

Таким способом с 1940 года до ликвидации команды «Эльбы» в 1943 году было убито около двух тысяч заключенных. За это время я трижды работал в команде по нескольку месяцев. Каждый день мы должны были полтора — два часа лежать в грязи. Приказ эсэсовцев гласил: при каждом выстреле немедленно бросаться на землю и оставаться в таком положении до тех пор, пока не прозвучит команда встать и продолжать работу. А кругом была только грязь — черная вонючая тина со дна канала.

Глава семнадцатая

Это случилось в один из октябрьских дней 1942 года. Утренняя перекличка давно закончилась. Отправляясь к месту работы, мы заметили, что некоторые бараки отгорожены от остальной территории лагеря колючей проволокой.　

Издалека, с дороги, ведущей в лагерь, доносились крики, ругательства, глухие удары. «Наверняка новое пополнение», — подумал я. В этот день я дежурил и мог наблюдать за прибывающими. Судя по шуму, они должны были уже подойти к воротам. Наконец первая сотня вошла в лагерь. «Да это же красноармейцы!» — осенило меня. Я не мог оторвать глаз; да, никаких сомнений, это военнопленные красноармейцы! Я их тотчас же узнал, хотя видел впервые в жизни.　

Грязные, усталые и изможденные, они тем не менее маршировали так организованно, как ни одна колонна, прибывавшая ранее. Разъяренные охранники, не переставая, били красноармейцев плетками. Но они продолжали идти сомкнутыми рядами. Эсэсовцы были вне себя от ярости.　

— Большевистские свиньи! Красные негодяи! Что, России капут?　

Однако пленные стойко переносили издевательства и, сохраняя походный порядок, молча входили в подготовленный для них особый лагерь.　

Из бараков, предназначенных для красноармейцев, вынесли все, в том числе и нары; там не было печей и даже соломы. Двух заключенных-немцев, хорошо говоривших по-русски, назначили старостами бараков особого лагеря; это были надежные товарищи, один из них, Курт Андерс, до 1933 года долгое время жил в России.　

Через несколько дней первая партия красноармейцев была направлена на клинкерный завод, хотя все они очень ослабли во время перехода из лагеря в Люнебургской степи до Нойенгамме. Тех, что прибыли к нам, отобрали, как самых сильных, из тридцати тысяч пленных солдат. Красноармейцы должны были выполнять изнурительные земляные работы, трудясь по двенадцати часов в сутки. Эсэсовские громилы непрерывно подгоняли их и издевались над ними еще больше, чем над нами. Я много раз видел, как русских, избитых до такой степени, что они не могли подняться с земли, эсэсовцы топтали ногами.　

Охранники придумали для военнопленных красноармейцев особый вид «спорта». Когда котлы с вареной брюквой доставляли в полдень к месту работы и красноармейцы становились в очередь за скудной пищей, эсэсовцы опрокидывали котлы и орали:　

— Вот вам, свиньи! Раз вы не соблюдаете дисциплины, то не получите жратвы!　

Однако и в этих случаях советские военнопленные не поддавались на провокацию.　

На нас, политических заключенных, стойкость и сила воли русских производили глубокое впечатление, и, хотя это было очень опасно, мы скоро установили с ними контакт. Несмотря на строжайшую изоляцию и запрещение разговаривать с красноармейцами, мы навещали их ночью, передавали им хлеб, сигареты, котелок-другой еды. Мы снабжали их медикаментами, к сожалению в очень небольшом количестве. Но все наши старания помочь русским были явно недостаточны: туберкулез и голод беспощадно косили их.　

Никогда не забуду празднование в лагере 26-й годовщины Красной Армии.　

Двадцать пять наших товарищей поодиночке прокрались через колючую проволоку, чтобы хоть час побыть с советскими друзьями. Красноармейцы вполголоса пели русские боевые и народные песни, в которых звучала сила и решимость. В эти минуты мы забывали о своем горе. Наши взгляды не могли оторваться от измученных молодых лиц, светившихся уверенностью в победе. Вдруг кто-то из русских тихо, но твердо сказал:　

— Мы любим свою страну рабочих и крестьян! Мы знаем силу нашей социалистической Родины! И мы уверены, что Красная Армия разгромит фашистских захватчиков! Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция! Да здравствует Красная Армия и наша освободительная борьба!　

Затем мы вместе с русскими запели «Интернационал». До сих пор в моей памяти сохранились слова, сказанные при расставании:　

— Может быть, мы не доживем до дня победы, но верим: Красная Армия победит!　

В последующие месяцы нам иногда удавалось навещать по вечерам русских; каждый раз мы взволнованно слушали рассказы о их прекрасной родине, и величие советских людей всегда производило на нас сильное впечатление. Однако в конце концов этим встречам пришел конец. Из тысячи заключенных красноармейцев к началу