Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

нашего лагеря был назначен хауптштурмфюрер СС[18] Туман, прославившийся своей жестокостью еще в Люблинском концлагере. Мы понимали, что это назначение было не случайным. Теперь нам пришлось работать еще более осторожно.

Глава двадцатая

Наступило 7 ноября 1944 года. Утром, когда заключенные построились на перекличку, я невольно мысленно обратился к Востоку. Передо мной предстали руины городов и сел, беспримерный героизм рабочих, крестьян и интеллигенции Страны Советов, отмечавшей сегодня 27-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. И позднее, на работе, я вновь и вновь мысленно возвращался к этому празднику и с радостью думал: в будущем году я также буду отмечать его. Да, в будущем году! Мои товарищи по заключению, так же как и я, были твердо убеждены: гитлеровская банда, которая уже двенадцатый год держала за горло германский народ и заставила его принять участие в опустошительном нашествии на страны Европы, продержится лишь несколько недель. Залог тому — победы Красной Армии. И тогда мы опять станем свободными. Наступит мир, долгожданный мир…　

Таковы были мои мысли в тот день, когда случилось то невероятное, чего мои товарищи и я никак не предвидели и что поразило нас, как гром среди ясного неба.　

Я работал в слесарной мастерской завода «Дейче аусрюстунг-верке» в должности капо. Днем ко мне подошли два эсэсовца и приказали немедленно отправиться к коменданту лагеря. Трудно представить ужас, охвативший меня: явиться к палачу Туману было равнозначно смертному приговору. Что произошло? Неужели они пронюхали о нашей нелегальной работе? Может быть, нас предал какой-нибудь провокатор? Что теперь будет? Эти мысли не давали покоя, когда я шел между двумя эсэсовцами.　

Конвоиры, видимо, заметили мою нервозность, так как один из них спросил со злорадной ухмылкой:　

— Ну что, натворил дел?　

Я постарался ответить как можно спокойнее:　

— Что-то не припомню!　

Тогда другой заорал:　

— Врешь, свинья! У ворот уже стоит целая колонна таких, как ты!　

Я промолчал, чтобы не дать повода избить меня.　

Когда мы подошли к лагерю, я увидел около тридцати заключенных, стоявших вдоль забора на расстоянии трех метров друг от друга. Страх еще больше усилился, ибо большинство из них были мои товарищи — политические заключенные, находившиеся в лагере уже много лет. Я встал в ряд и бросил осторожный взгляд на соседа. Но ни он, ни кто другой не знал, что все это могло означать.　

Вскоре выкликнули первого, и он вошел в комендатуру. Минут через пять он вышел и был тотчас же отправлен под охраной в эсэсовский сектор лагеря.　

Все это выглядело очень странно. Неужели эсэсовцы придумали какую-то новую пакость? Мои размышления были прерваны. Выкликнули мое имя. Сердце отчаянно забилось, готовое выскочить из груди. И вот я в комнате коменданта.　

— Заключенный номер семнадцать пятьдесят пять, капо слесарей военного завода Зимон явился!　

Это был самый бодрый рапорт в моей жизни.　

Комендант лагеря, сущий зверь, от которого зависела судьба каждого заключенного, посмотрел на меня в упор.　

— Хм, срок порядочный, свыше десяти лет, не так ли?　

Я молчал.　

— Чувствуешь себя здоровым?　

— Так точно, господин комендант!　

— Это хорошо!　

Туман сделал небольшую паузу и затем отбарабанил:　

— Заключенный Зимон, я хочу дать тебе возможность снова выйти на свободу. Ты вел себя хорошо и в награду за это получишь возможность проявить себя, защищая фатерланд. В этот час, когда больше, чем когда бы то ни было, речь идет о том, быть или не быть, фюрер уполномочил меня зачислять в действующую армию достойных людей. Покажи себя достойным этой великой милости! Ты немедленно будешь освобожден. Сегодня тебе выдадут форму, включат в наши доблестные соединения и отправят транспортом. Итак, веди себя хорошо, Зимон! Можешь идти.　

Четкий поворот кругом, несколько быстрых шагов, и я снова в строю. В голове все кружилось, в ушах стучало, как будто все орудия гамбургской противовоздушной обороны одновременно дали залп. Избиения, арест, даже смертная казнь — все это не застало бы меня врасплох, но это… Мы, враги государства номер один, могильщики нацистского режима, мы, причислявшие себя к авангарду пролетариата, к самым верным друзьям Советского Союза, мы, с восторгом проводившие целые ночи у нелегальных радиоприемников, должны были с сегодняшнего дня носить форму солдат вермахта.　

Однако времени для раздумий не оставалось. Нас быстро обмундировали, сфотографировали и выдали все необходимое для солдата, кроме оружия. Мы нашли время, чтобы проститься с остающимися товарищами. Затем в баре состоялся обед, какого мы не видели десяток лет. На нем присутствовало все начальство; в то время как мы опустошали тарелки, оно налегало на спиртное, и вскоре некоторые охранники сильно опьянели, в том числе и комендант. Движением руки он прервал громкую болтовню своих единомышленников и тяжело поднялся. Остекленевшие глаза смотрели на нас, терпеливо переносивших все, что происходило. Затем Туман произнес речь. Он часто запинался, нередко оговаривался и без конца вставлял слова «честь», «храбрость», «геройство», «фюрер». Под конец он упомянул о двух заключенных, которые накануне были повешены за попытку к бегству.　

— Эти двое, по-видимому, не смогли обуздать свое желание вернуться домой, — сказал он, а затем добавил, что уход из части без разрешения будет караться смертью.　

— Пусть для вас, ребята, это послужит предостережением!　

В эту же ночь в сопровождении нескольких эсэсовских офицеров и солдат нас доставили на грузовиках к вокзалу в Бергедорфе.　

Семьдесят один человек политических функционеров рабочего класса начали из лагеря Нойенгамме марш к смерти. Мы знали, что третий рейх рушится, и понимали, что нацисты уготовили нам роль пушечного мяса. Эсэсовцы, однако, недооценивали нашей осведомленности относительно общей обстановки и стремились внушить, что мы направляемся на пополнение отборных частей. Они считали, что в любом случае наверняка сумеют отделаться от нас. Один из них даже сказал мне:

— Вы должны наконец остановить надвигающийся на нас русский вал.　

— Ну конечно! — сказал я и подумал: «Это бы вас, конечно, устроило».　

На следующее утро мы прибыли в Берлин на вокзал Цоо, где должны были пробыть несколько часов. Я написал Лизе открытку. Поймет ли она, что со мной происходит, думал я с беспокойством.　

Через двое с половиной суток пути мы прибыли в Краков. Уже стемнело. Нас разместили в казарме — старом монастыре. Через несколько минут к нам пришли первые гости — бывшие заключенные концлагерей Заксенхаузена и Бухенвальда. Трудно себе представить радость этой встречи. Многие из нас плакали. Старые боевые товарищи, годами ничего не слышавшие друг о друге, снова встретились.　

Этой ночью никто не сомкнул глаз. Мы договорились, что при первой же