Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

выползли наружу. Никто не был ранен. Оправившись от испуга, мы выругались, так как от наших пирогов ничего не осталось. Поскольку была глубокая ночь, пришлось забраться в хлев, накрыться соломой и заснуть.　

Утром нас разбудил треск выстрелов и взрывы гранат. Село вновь оказалось под обстрелом, но, с какой стороны, нельзя было понять. Позже к нам прибыл посыльный с приказом обороняться до тех пор, пока не последует нового распоряжения.　

Рота целый день пролежала под шквальным огнем. Были смертельно ранены два наших товарища — Вилли Гломп из Циттау, просидевший в концлагере девять лет, и Генрих Мильднер из-под Хильдесхейма, боровшийся в Испании в батальоне имени Тельмана. Это было 24 декабря 1944 года.　

Положение нашей роты с каждым часом становилось все более безнадежным. Постоянные огневые налеты, сильный холод, отсутствие продовольствия вконец подорвали наши силы. Мы еле передвигали ноги. В конце концов все же пришлось оставить село. Отступили на близлежащую высоту и начали готовиться к обороне.　

Перед нами расстилалась заснеженная равнина с черными пятнами торчавших деревьев. Остаток дня прошел без происшествий. Примерно в двух километрах проходила линия фронта. Мы выкопали в глубоком снегу ямы и залегли в них. Время от времени на горизонте вспыхивали огненные молнии, после чего слышались отдаленные глухие орудийные раскаты. Повсюду фронт, подумал я, и обратился к лежавшему со мной в яме эсэсовцу:　

— Что будет завтра? Мы же окружены. Есть ли еще смысл продолжать сопротивление?　

— Не говори глупостей. Если мы действительно в мешке, нас выручат. Перед нами Иваны, их нужно уничтожить, понимаешь?　

Это был старый, закоренелый фашист из Берлина. После ворчливого ответа он снова стал клевать носом. Возможно, я бы тоже задремал, если бы мысли о сдаче в плен не отгоняли сон. Еще днем я　сообщил некоторым верным товарищам, что до рассвета хочу быть на той стороне.　

Уже рассветало, когда я растолкал приставленного ко мне эсэсовца.　

— Слушай, мне надо вылезть, иначе кости промерзнут. Да и в животе бурчит, понимаешь?!　

Он язвительно ответил:　

— Беги не слишком далеко, если не хочешь, чтобы тебе влепили пулю! И возись не долго, мне ведь тоже нужно!　

Эсэсовец помог мне выбраться из ямы. Я неуклюже пробежал несколько шагов и остановился. Затем направился обратно. Я нарочно громко топал сапогами, затем остановился и прислушался. Все было спокойно. Медлить было нельзя. И тогда я побежал, побежал так быстро, как только может бежать человек по глубокому снегу.　

Позади раздались выстрелы. Над головой засвистели пули. «Скорей, скорей!» — стучало в мозгу.　

— Остановись! — послышались крики.　

Я упал. Сердце бешено колотилось. Беги! Беги! И я снова бросился вперед. Теперь казалось, что пули меня уже не достанут, и я закричал вперемежку по-русски и по-немецки в сторону советской линии окопов:　

— Товарищи красноармейцы! Не стреляйте! Я немецкий коммунист из концлагеря! Товарищи, не стреляйте!　

И снова бросился вперед.　

— Сюда, давай сюда, — донеслись до меня голоса.　

Собрав последние силы, я сделал отчаянный рывок и свалился в окоп к советским, русским друзьям.　

Это был прыжок, ознаменовавший новую, прекрасную (я был в этом уверен) полосу в моей жизни.

Глава двадцать первая

Меня сразу же окружили красноармейцы. Хотя они и не угрожали, но и не были настроены дружелюбно. С помощью немецких и русских слов, а также жестов мне удалось добиться, что меня поняли. Я сообщил, что на той стороне есть товарищи, которые также хотят перебежать, и попросил отвести меня к офицеру. Через некоторое время меня принял майор. Он безукоризненно говорил по-немецки. Я рассказал о причинах перехода на сторону советских войск, а затем был отведен в тыл. Это произошло 26 декабря 1944 года.　

Вечером следующего дня на советскую сторону перебежал мой товарищ — Фриц Унгетюм. Затем через два месяца я встретил в одном из лагерей для военнопленных, находившемся в Венгрии, еще трех друзей. Мы пятеро были единственными, кто остался в живых из узников концлагеря. Большая часть политических заключенных из концлагерей Нойенгамме, Бухенвальд, Заксенхаузен и Маутхаузен уже в преддверии свободы погибла в дьявольском котле войны.　

В первые дни после перехода к русским я только и делал, что ел, пил, давал показания и спал. Затем познакомился с советским офицером по фамилии Шорцов. Ему было около 35 лет. До войны он учительствовал на Урале. То, что он отлично говорил по-немецки, было, конечно, не самой главной причиной нашего быстрого сближения. Иногда я часами сидел вместе с ним и рассказывал о пережитом мною в концлагере. Он в свою очередь рассказывал мне о жизни советских людей. Шорцов особенно любил сочинения Генриха Гейне и в своей полевой сумке постоянно носил томик его стихов. Во время бесед меня часто удивляло, как глубоко Шорцов знал историю германского рабочего движения. Я не переставал поражаться широкому, всестороннему, политическому образованию и других советских офицеров. Шорцов делал все, чтобы я как можно быстрее восстановил силы, и, хотя питание было вполне достаточным, он делился со мной офицерским пайком, а поскольку Шорцов не курил, я получал и его табак. Это был настоящий товарищ. Через несколько дней я включился в активную борьбу против гитлеровцев.　

Задача, стоявшая перед немецкими коммунистами, заключалась в том, чтобы в этой последней фазе войны спасти как можно больше немецких солдат от верной гибели. Для этого мы проводили на различных участках фронта пропагандистские мероприятия. Я неоднократно обращался через установленный на передней линии громкоговоритель к солдатам со следующими призывами:　

— Немецкие солдаты! Товарищи! Прекратите бесполезную борьбу, вы окружены! Если вы сложите оружие, выкинете белый флаг или же перебежите на советскую сторону, вам будет сохранена жизнь. Командиры вас предали! Подумайте о матерях, женах и детях! Долой нацистскую войну! Да здравствует мир!　

Кроме выступлений по радио немецкие военнопленные-коммунисты занимались составлением текста листовок, которые служили пропусками для перебежчиков. Мы с удовлетворением убеждались в том, что наша пропаганда, проводимая вместе с советскими товарищами, становилась все более действенной. Она разоблачала фашистские измышления, в том числе ложь о том, что немецких военнопленных расстреливают. Число перебежчиков возрастало.　

Пропагандистской работой я занимался в течение ряда месяцев, вплоть до того дня в мае 1945 года, когда нацистская гидра была окончательно уничтожена. Война закончилась!　

Радостное опьянение охватило нас, военнопленных. Мы встретили мир ликованием. Счастливыми и гордыми выглядели лица советских воинов — победителей и наших друзей. Подавленно смотрели те немцы, кто чувствовал за собой вину. Они спрашивали себя, что будет завтра?　

Перед нами, антифашистами, встал вопрос: что же делать дальше? Надо было навести порядок в