Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

Но тем не менее, а быть может, даже именно поэтому в стихах Смелякова и Доризо, в стихах Багрицкого, Цветаевой и Прокофьева равно как и в процитированном мною отрывке из романа Василия Белова с предельной резкостью и потому особенно наглядно выразилась весьма характерная эволюция общественного сознания.

Поворот все вдруг!

10 декабря 1939 года московская школьница Нина Костерина побывала в Третьяковской галерее на выставке русской исторической живописи. На другой день она записала у себя в дневнике:

Вчера, когда я после осмотра выставки шла домой через центр, по Красной площади, мимо Кремля, Лобного места, храма Василия Блаженного, я вдруг почувствовала какую-то глубокую родственную связь с теми картинами, которые были на выставке. Я — русская. Вначале испугалась — не шовинистические ли струны загудели во мне? Нет, я чужда шовинизму, но в то же время я — русская. Я смотрела на изумительные скульптуры Петра и Грозного Антокольского, и чувство гордости овладело мной — эти люди русские. А Репина — «Запорожцы»?! А «Русские в Альпах» Коцебу?! А Айвазовский — «Чесменский бой», Суриков — «Боярыня Морозова», «Утро стрелецкой казни» — это русская история, история моих предков…

Запись очень искренняя, личная. И все-таки чувство, зафиксированное в ней, обусловлено не только индивидуальными склонностями и не семейными традициями.

«Я вдруг почувствовала…» — записывает Нина.

Это не случайная обмолвка. Остановись Нина Костерика перед скульптурами Петра и Ивана Грозного пятью-шестью годами раньше, эти же самые скульптуры вызвали бы у нес совсем другие мысли и чувства. Вряд ли тогда она подумала бы с гордостью: «Эти люди русские». Глядя на «Утро стрелецкой казни», скорее вспомнила бы, с какой жестокостью подавляли цари народные восстания. Посмотрев репинских «Бурлаков», с горечью подумала бы о том, как угнетали буржуи трудовой народ в проклятое царское время, и, может быть, вспомнила бы о несчастных китайских кули, жизнь которых и сейчас, в 1939 году, так же тяжела и ужасна, как до революции была ужасна у нас, в России, жизнь бурлаков.

В этом словечке Нины Костериной («вдруг»), как в капле воды, отразился крутой идеологический поворот, обозначившийся в середине 30-х годов заметками Сталина, Кирова и Жданова на учебнике русской истории и постановлением о «Богатырях» Демьяна Бедного. Это был поистине «поворот все вдруг!», как гласит известная военно-морская команда.

Конечно, поворот этот был продиктован не только доброй (или злой) волей одного или нескольких политических деятелей. В его основе лежали более глубокие, объективные причины.

В известном смысле он был исторически неизбежен.

Как бы то ни было, поворот этот имел весьма серьезные, далеко ведущие последствия. С той поры утекло много воды, но дорога, начавшаяся на той развилке, все тянется и тянется, и одному только Богу известно, куда она нас приведет. Но эта тема уведет нас еще дальше, поэтому мы будем стараться не выходить за рамки своей.

«Мы все, как марксисты, знаем, — уверенно декларировал в 1924 году один из теоретиков Лефа, — что классовому обществу присуще и классовое искусство, и никто из нас, за исключением не сведших концы с концами, не станет теперь серьезно утверждать, что либерально-дворянская муза Пушкина («Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда…») — хорошая духовная пища для рабочего класса».

В 20-е годы такое можно было прочесть не только в «Лефе», славившемся своим нигилистическим отношением к классикам. Да и критик Лефа, как видим, выступает в этой декларации не как последователь футуристов, еше до революции пытавшихся сбросить Пушкина с парохода современности. Он говорит от имени всех («Мы все, как марксисты…»).

Так оно, в сущности, и было.

Вот небольшой отрывок из книги «Социология творчества Пушкина», вышедшей в 1931 году. Автор книги — Д. Благой, который ни футуристом, ни лефовцем, как известно, никогда не был.

…Классовый горизонт «Евгения Онегина» ограничен.

В центре «Онегина», не только занимая его первый план, но и заполняя почти все пространство романа, стоит изображение дворянский России. Если наряду с этим мы встречаем подчас в «Онегине» мимолетные зарисовки жизни и быта иных сословий, — они, входя и «свободную вместительную раму» романа короткими эпизодами, и грают в нем роль почти не большую, чем те описания природы, которые так щедро рассыпаны по иным его главам.

Все главные действующие лица «Евгения Онегина» — дворяне.

Из второстепенных персонажей недворянами являются только няня Татьяны, ключница дяди Онегина да француз-гувернер Трике, но все они составляют неизбежную подробность, аксессуар дворянского поместного быта того времени. И только среди бессловесных «статистов» романа, далеко на заднем плане, за образами его скучающих, любящих, рисующихся и страдающих главных героев, за толпами веселящихся, танцующих, играющих в вист помещиков, помещиц, светских дам, «модных чудаков», наполняющих его строфы, изредка мелькают мгновенные силуэты лакеев, спящих на барских шубах, кучеров, иззябших в ожидании своих господ, петербургского разносчика, купца, пастуха, дворовых девушек, обновляющего на дровнях зимний путь крестьянина…

Мало того, «Евгений Онегин» написан не только о дворянах, но и поэтом-дворянином…

Вот, например, начало 5-й главы — наступление зимы: деревья усыпаны зимним серебром, вокруг блистательный ковер снегов, все ярко, все бело; крестьянин, торжествуя, едет на дровнях, там дальше летит кибитка удалая, даже «сороки на дворе» веселые…

Той всего описания бодрый, радостный, приподнятый.

Это глядит на деревенскую зиму Татьяна «из окна» помещичьего дома.

В таких же мажорных, радостных тонах описывается наступление весны (начало 7-й главы), осень (глава 4-я). И здесь характерные эпитеты: ясный, блистающий, веселый, радостный, славный.

Деревенская страда, тяжелая трудовая крестьянская жизнь совершенно отсутствует в этих описаниях: с песнями собирают де-юшки ягоды в барском саду, распевает за пряжей крестьянка в своей «избушке», и перед ней уютно «трещит лучина»…

В «Евгении Онегине» никакая «ужасная мысль» не омрачает деревенских восприятий автора… Здесь вместе со своей Татьяной он видит деревню из помещичьего окна глазами молодого, здорового, довольного дворянина-помещика.

Д. Благой. «Социология творчества Пушкина»

Так писал о «Евгении Онегине» человек, смолоду посвятивший себя изучению творчества Пушкина и на протяжении полувека остававшийся одним из крупнейших авторитетов нашего пушкиноведения.

А вот как говорит о том же пушкинском романе сегодняшний исследователь, один из самых популярных пушкинистов нового поколения:

Вряд ли существует произведение, которое, являя собой столь монументальное воплощение души и характера народа, столь глубокий и