Рильке жив. Воспоминания. Книга 2 - Морис Бетц

свой самый сладостный замысел – изобразить словами возвышенный облик вашей души. Увы, я знаком с ней отнюдь не по ее самым пленительным и знаменитым творениям. Мое невежество не позволяет мне сделать это. Но я узнаю ее с первого взгляда, я догадываюсь, на что она надеется, я проникаю в ее глубину, я предощущаю ее беспредельную отзывчивость ко всему; и нет ничего дороже для меня, чем ее нежнейшая дружба, всецело проникнутая той таинственной нежностью, которая и есть Ваша суть.

Признания некоторых зарубежных авторов завершили наше посвящение Рильке[62], которое, благодаря поразительному единодушию суждений, должно было продемонстрировать ключевое положение, которое этот одинокий поэт действительно занимал в европейской литературе. Томас Манн отклонил предложение, сославшись на то, что его рабочий график слишком плотный и что он уже отказывал немецким журналам в подобных случаях. Рудольф Касснер, находившийся в отъезде, не получил моего письма. «Какая жалость, – писал он мне позже, – я обычно не очень искусен в таких посвящениях, но я был бы счастлив сделать все возможное для моего друга Рильке». Напротив, испанцы Антонио Маричалар и Хосе Бергамин, с которыми мы смогли связаться благодаря помощи Жана Кассу, напомнили о путешествии Рильке, который приехал в Испанию как «впавший в самопоглощение серый пилигрим», чтобы наполнить себя светом. Кристиан Риместад рассказал о судьбах Якобсена и Обстфеллера и об отношениях Рильке с Данией. На наш призыв откликнулось множество других голосов: Хелене фон Ностиц и Пауль Цех из Германии, Х. Марсман из Голландии, Тивадар Раджити из Венгрии, Нино Франк из Италии, Витольд Гулевич из Польши, Макс Райхнер из Швейцарии, Камилл Гофман из Чехословакии… Маленькая «Записная книжечка» стихов[63], которой снабдил меня Рильке, почти полностью вошла в нашу подборку; я послал ему листки с корректурой. В его ответе вежливость принимает слишком скромные формы:

Валь-Монт, Глион-сюр-Территет (Во),

Швейцария.

28 мая 1926 года.

Дорогой друг,

На этот раз, чтобы не затягивать, я вынужден довольствоваться краткостью, хотя Ваше позапрошлое письмо вызвало у меня потребность выразить слова искренней, трогательной благодарности. Мне было трудно поверить, что Вы сочли материал из «Записной книжки» достойным полной публикации в «Еженедельных тетрадях». Не означает ли это, что я слишком благодушен к этим произведениям моей второй лиры? Но я не смею возражать против сделанного Вами выбора: вот корректурные листы, в которых я не нашел почти ничего, что хотелось бы поправить. Прилагаю несколько замечаний генеалогического характера и сопровождаю все это моей дружеской симпатией. Горячо жму Вашу руку.

R. М. Рильке.

Генеалогические замечания, которые упоминает Рильке, призваны были дополнить биографическую заметку, предназначенную для нашей брошюры; они гласили:

Герб: разделенный на черную и серебряную части, с двумя борзыми, бросающимися друг на друга (надпись отсутствует).

Согласно древнему преданию, мой род (который всегда носил один и тот же герб) происходит от Рильков из Каринтии, которые упоминаются среди дворян с 1276 года; отдельная ветвь обосновалась в Саксонии в конце пятнадцатого века. Оттуда многочисленные члены семьи в разное время эмигрировали в Богемию, где мой прадед владел замком Камениц на реке Линде.

Рильке придавал большое значение этим вопросам, но некоторые из его друзей не одобряли это несколько преувеличенное пристрастие. «В сущности, в нем было что-то от сноба или, что еще хуже, от авантюриста», – сказала мне однажды госпожа Альберт Лазард. «В приступе дурного настроения я однажды сказала ему это в лицо. Его голубая кровь, его благородное происхождение – все это было лишь плодом его воображения. На самом деле его предки, частично из Саксонии, частично из Каринтии, были фермерами, а его дедушка был управляющим!»

«Записки Мальте Лауридс Бригге» наконец-то появились в июле 1926 года[64], почти одновременно с «Садами» и «Признанием Рильке». Поэт ждал этих книг с гораздо большим нетерпением, чем мы предполагали. В последний момент небрежность издателя помешала его радости. Первые экземпляры еще не были отправлены в Валь-Монт, где, как мы предполагали, он будет находиться, когда я получил следующую телеграмму из Мюзот:

А что там с нашими «Записками», дорогой друг, которые, кажется, уже напечатаны? Я еще не видел ни одного экземпляра. Пожалуйста, напомните нашим издателям о моих пожеланиях.

Рильке.

Я поспешил отправить Рильке единственный экземпляр, который у меня был на тот момент, и объяснил ему произошедшую задержку. Он ответил мне 3 июля:

Дорогой друг,

на самом деле, я должен был немедленно сообщить Вам о своем возвращении; но я не думаю, что посылка, отправленная в Валь-Монт, может потеряться, ибо большая часть моей почты доходит до меня окольным путем. Итак, судя по тому, что Вы мне рассказали, это будет десять экземпляров; как только их я получу, то смогу оценить, сколько еще мне понадобится; тогда я обращусь к Вам с соответствующей просьбой, на что Вы мне дали свое разрешение.

В данный момент я занят рассылкой «Садов». Пусть эта маленькая книжечка напомнит Вам о Ваших давних планах посетить Вале и вдохновит Вас на скорейшее их осуществление. Как жаль, что мы не можем сегодня поужинать вместе, накрыв стол и для Мальте. Ваша жена, я уверен, тоже была бы рада такому соседу, которого она так часто видела в Вашем обществе. Прошу мне верить, дорогой мой друг и неутомимый сподвижник, сердечно Ваш

R. М. Рильке.

Через несколько дней пришло еще одно письмо, последнее этим летом: Рильке жаловался, что полученные им тома были помечены как «четвертое издание», и просил меня передать его разочарование издателям. Это было короткое письмо, написанное в спешке, поскольку Рильке собирался уехать в Рагац, где ему предстояло встретиться с княгиней Турн-унд-Таксис:

…На днях я направляюсь в Рагац, поэтому пишу Вам с некоторой поспешностью. Есть ли у Вас какие-то заветные планы на отпуск и скоро ли Вы их осуществите? Желаю Вам лета, которое сможет удовлетворить Вашу потребность в отдыхе, восстановлении сил и в завершении благословенных Ваших трудов!

Дополнительные экземпляры были отправлены ему издателем, который собственноручно ответил Рильке. Но сколько других томов уже находились в пути и направлялись – какими окольными путями? – к сердцам, которые их ожидали…

Последнее лето

О последнем лете Рильке до меня доходили лишь косвенные сведения. В августе он отправился в Рагац, как и указал в своем письме. Там он должен был встретиться с принцессой Турн-унд-Таксис в третий раз, но ее здоровье вынудило ее сократить свое пребывание той осенью. Зато, во время лечения на старинном швейцарском морском курорте, атмосфера которого ему пришлась по душе, он познакомился с бельгийской семьей, и особенно с их тринадцатилетним ребенком, редкое совершенство которого очаровало его. «Он говорил мне о нем, – сообщает Эдмон Жалу, который снова увидел Рильке в Лозанне в следующем месяце, – как об одном из самых совершенных существ, которых он встречал на земле. Красота, знания, зрелость и поэтический талант этого ребенка оставили неизгладимый след в его сознании. Он говорил о нем, трепеща за его будущее, и боялся подумать, что ужасы повседневной жизни могут сделать с этим столь чистым существом».

В сентябре Рильке снова побывал на Женевском озере, наслаждаясь последними яркими днями на редкость жизнерадостного лета. Андре Жермен встретил поэта в отеле «Савой» в Лозанне, где он все еще искал жизни и общения, прежде чем вернуться в свою каменную башню в Мюзот. Поэт с удовольствием проводил время в холле отеля, где его также встретили господин и госпожа Жалу. «Вернувшись к изысканной жизни», он нашел удовольствие «в напускной элегантности этого дворца,