Ученик. Том 1 - Сергей Витальевич Карелин

— Кто это? — послышался встревоженный женский голос.

— Степан Устинов, — ответил я.

— Зачем пришел?

— Дочь вашу проведать. Дядька отправил, — быстро сообразил я.

Раздался скрипящий звук отодвигаемого засова, и дверь открылась. Женщина выглядела неважно: лицо осунулось, под глазами пролегли темные тени, а белки глаз покрылись красными прожилками.

— Проходи, раз пришел. Только что же на нее смотреть, если помочь не можете? Хуже ей с каждым днем. Ох, чувствую, помрет скоро, — на этих словах она судорожно вздохнула, но удержалась и не заплакала.

Девушка лежала на прежнем месте. Она трудно дышала и поглаживала кошку, мурчащую на ней. Услышав шаги, она чуть повернула голову и уставилась на меня печальным взглядом.

— Здравствуй, Степа, — чуть улыбнулась она. — Вот, помираю я.

— Не торопись. Еще не время, — мотнул я головой и велел ее матери: — Распахните немного сорочку. Хочу посмотреть на болезнь.

Та не стала возражать, а отцепила две пуговицы и раздвинула ворот белой сорочки с мелкими голубыми цветочками. Я снова увидел сущность, похожую на клубок змей. Она стала сильнее и больше, питаясь жизненной силой девушки.

Ну что ж, попробую нарисовать руну «Исцеления». Надеюсь, сил хватит.

Опустившись на краешек кровати, взял прохладную руку девушки.

— Что это ты задумал? — насторожилась мать.

— Хочу помочь, — ответил я и принялся за работу.

Сначала провел вертикальную черту, которая символизирует жизненную ось или, по-другому, стержень здоровья. Ослепительно белая черта засияла в центре ладони, но этот свет видел лишь я. Затем провел к черте две плавные линии, изгибающиеся вверх, словно ладони, обращенные к солнцу. Они обозначали заботу, восстановление и защиту. Линии остались на коже, но светились гораздо слабее.

«Фух-х-х», — я продолжительно выдохнул, чувствуя, как из меня утекают силы. Женщины же внимательно следили за моими действиями, не понимая, что происходит. Остался последний знак, который объединит все, и это — круг. Он символизирует целостность и источник жизненной силы.

Вновь потянувшись к ладони девушки, заметил, как дрожит моя рука. Я слишком быстро терял энергию, поэтому тело реагировало. Успокоившись и сосредоточившись, я приложил конец указательного пальца к самой верхушке руны, туда, где расходятся линии-ладони, и нарисовал круг, пристально наблюдая за ним.

Круг был еле-еле виден, но не пропал, а поджег всю руну, которая вспыхнула и пропала. Я не удержался и упал на одно колено, успев выставить перед собой руки.

— Степка, что с тобой? — встревоженная девушка резко села и схватила меня за плечо.

Я повернул к ней голову и, заглянув в вырез сорочки, с облегчением выдохнул: клубка змей больше нет.

— Ты здорова, — осипшим голосом проговорил я.

Девушка прижала руку к груди, прислушалась к себе и расплылась в счастливой улыбке.

— Мама, больше не болит. Не болит!

Мать перестала сдерживаться и, рыдая от радости, бросилась к дочери. Я же заметил, как от девушки отделился светящийся кружок и поплыл ко мне. Пару мгновений, и я почувствовал себя бодрым и отдохнувшим. А вот и заслуженная награда.

Женщины усадили меня за стол и досыта накормили, а потом впихнули в руки целых пять рублей и жарко поблагодарили.

Вернувшись домой, вновь выслушал длинную гневную тираду о том, какой я бездарь и как снова где-то гуляю, вместо того чтобы помогать собираться. Ерофей сложил в несколько деревянных коробок посуду и еду. Запихал в три мешка наши вещи и велел все отнести в повозку. Мне с трудом удалось распихать их под скамьи и в сундук.

В отместку за мои «гулянки» он оставил меня без ужина, но я был сыт, поэтому никак не отреагировал на это. Помывшись в бане, лег спать и на этот раз заснул почти сразу же, проспав до самого утра.

— Вставай, оболтус. Вечно будить тебя приходится, — послышался ворчливый голос, а следом, по обыкновению, удар по лежанке.

Когда растопил печь, Ерофей велел сварить два котелка каши, чтобы взять с собой в дорогу. Затем дал денег и отправил купить хлеба у соседки. Сначала он, конечно, хотел за хлебом отправить к Нюре, но я соврал, будто она сказала, что без денег больше не даст, а у соседки был самый дешевый хлеб.

После завтрака лекарь пошел запрягать лошадей, а мне велел забить досками двери и окна. Когда заколачивал дверь, мне вдруг стало тоскливо. Я будто стал Степаном, который прощался с домом, в котором прожил много лет и который стал для него родным.

— Долго возишься, — сзади появился Ерофей. — Молоток не забудь. С собой возьмем. В дороге может пригодиться.

Когда все приготовления были сделаны, мы расселись на сиденье в передней части повозки и выехали со двора. Нас никто не провожал, хотя вся деревня знала, что уезжаем. Похоже, к лекарю не так уж хорошо относятся. Что не удивительно, судя по тому, как он себя ведет и сколько денег просит за свои услуги.

— А это еще что такое? — лекарь указал плеткой на кузницу, возле которой толпились местные.

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Ну так сбегай и спроси. Может, что-то по дешевке раздает, — с раздражением проговорил он и бросил на меня недовольный взгляд.

Я спрыгнул с сиденья, быстро поднялся на возвышенность и подошел к толпе.

— Что случилось? — спросил я у той самой старухи, с которой разговаривал у колодца.

— Кузнец-то помер, — прошамкала она беззубым ртом и развела руками. — Ночью преставился.

Я сразу вспомнил сущность, что видел в прорези рубахи, и искаженное от боли лицо кузнеца.

— Как он умер?

— Кто ж знает? — старуха поправила выбившуюся из-под платка прядь. — Нашли его по утру на полу возле горна. Говорят, живот раздут, словно пузырь. Отравился, что ли?

— Нет. Он был болен, — с тяжелым вздохом ответил я и, развернувшись, двинулся к повозке.

Мне стало жаль кузнеца. Крепкий мужчина и хороший мастер умер от неизвестной мне болезни. Интересно, я смог бы его спасти? Думаю, смог бы, если бы он позволил. По крайней мере, уменьшил бы боли.

— Ну чего там? Распродает что-то? — спросил Ерофей.

— Нет, кузнец помер, — ответил я и взобрался на сиденье.

— Помер? — брови лекаря поползли вверх. — Перепил, что ли?

— Болел, — выдохнул я.

— Туда ему и дорога, — Ерофей с довольным видом ударил лошадей по крупу плеткой, и те