Босс не по плану - Майя Нур

папку. Смотрит на Северова — долго, с тем выражением, которое я уже видела на фотографии: немного впереди разговора. — Ты не позвонил после понедельника.

— Не было необходимости, — говорит Северов.

— Была, — говорит Полина просто. Без обиды, без нажима — просто как факт.

Он молчит.

Я беру сумку, пальто.

— Я пойду, — говорю я. — Реестр на столе, Максим Андреевич. Хороших выходных.

— Хороших, — говорит он.

Полина меня не провожает взглядом — смотрит на него. Я это вижу краем зрения, уже у двери.

Выхожу.

В лифте я стою и смотрю на своё размытое отражение в металлической двери.

Внутри — что-то, чему я не хочу давать имя. Не злость. Не обида. Что-то тише и неприятнее. Что-то вроде понимания — холодного, чёткого, как итоговая строка в ведомости.

Она говорит ему «ты». Без усилия — как говорят людям, с которыми говорили «ты» очень долго и не разучились.

Она сказала «была необходимость». И не объяснила. Потому что он знает, какая.

Они оба знают.

А я — не знаю. Я человек из бухгалтерии, которая нашла фотографию случайно и получила ключ-карту потому что у неё встреча с Берлином.

Лифт останавливается на первом этаже.

Я выхожу.

На улице — дождь стих, но асфальт мокрый, и огни отражаются в лужах, и Москва выглядит как декорация к чему-то важному, что происходит не здесь.

Я иду к метро.

И честно говорю себе: я не знаю, что между ними. Не знаю, закончилось ли. Не знаю, что значит «не позвонил» и «была необходимость». Не знаю, зачем она приходит в пятницу вечером за папкой, которую можно было забрать в любой другой день.

Я не знаю.

И это, говорю я себе, правильно — не знать. Потому что это не моё дело. Потому что у меня одиннадцать рабочих дней — нет, уже десять — и потом я возвращаюсь вниз, к Пуговкину, к принтеру, к пальме.

Туда, где всё понятно.

Всё.

Но дома, уже в тишине, уже без пальто, я сажусь на диван и сижу.

Просто сижу.

Не включаю телевизор. Не беру телефон. Не звоню Кате.

Сижу и думаю — медленно, честно, без «это ничего не значит».

Думаю о том, что за две недели я ни разу не пришла на работу и не подумала: не хочу. Каждое утро — вставала, ехала, входила на двадцать второй. И что-то в этом «входила» было... другим. Не как «иду работать». Как что-то, у чего нет бухгалтерского термина.

Думаю о переговорной — о том, как мы работали рядом, не мешая друг другу, как будто давно. Как будто так и должно быть.

Думаю о «вы правы» и печенье на нижней полке.

Думаю о ключ-карте, которая до сих пор лежит в кармане пальто.

А потом думаю о Полине — о том, как она смотрит на него. О «не позвонил». О фотографии в конверте без клея.

И понимаю, наконец — честно, без уверток — что у меня нет права думать о ключ-карте и печенье. Потому что я не знаю, что происходит с той стороны его двери. Не знаю, что такое «давно» для него — закрытая глава или просто пауза.

А не зная — нельзя складывать.

Я бухгалтер. Я знаю: если данные неполные — модель врёт.

Я встаю. Иду на кухню. Ставлю чайник.

Смотрю в окно на вечернюю улицу.

И думаю — в понедельник. В понедельник я приду и буду работать. Реестр сдан, Берлин позади, осталось десять дней. Я сделаю всё что нужно и уйду.

Это правильный план.

Единственный правильный план.

Чайник закипает.

Я наливаю чай.

И почти сразу — почти, почти сразу — думаю: интересно, что он ей ответил. После того, как я ушла.

Глава 9. Понедельник, другой человек и вопрос, который нельзя не задать

В понедельник он другой.

Не кардинально. Не так, что входишь и сразу видишь. Это тоньше — как когда в комнате переставили один предмет мебели, и ты не можешь понять что именно, но чувствуешь: что-то не там.

Я замечаю это в первые десять минут.

Он здоровается первым — «доброе утро», не просто «утро». Это раз. Когда я приношу ему распечатку с правками по реестру, он говорит «спасибо» сразу, не потом. Это два. В одиннадцать делает кофе и — вот это совсем неожиданно — спрашивает:

— Вам сделать?

Я смотрю на него.

— Что?

— Кофе. Хотите?

— Я... да. Спасибо.

Он делает два американо. Ставит один рядом с моей клавиатурой. Молча. Идёт к окну со своим.

Я смотрю на кофе.

Потом на его спину.

Потом снова на кофе.

Это что-то значит. Я больше не говорю себе «ничего не значит» — я давно уже перестала, просто продолжала делать вид. Это что-то значит, и я не знаю что, и именно поэтому мне нужно наконец спросить.

Но сначала — работа.

До обеда мы работаем в обычном ритме: письма, звонки, документы. Приходит ответ из Берлина — Вайс подтверждает условия по порогу, просит финальную редакцию договора к следующей пятнице. Я пишу об этом Северову, он кивает, говорит «займитесь координацией с юридическим».

Я звоню в юридический. Там Тамара Игоревна.

— Привет, — говорю я. — Берлин подтвердил условия, нужна финальная редакция договора к пятнице.

— Сделаем к среде, — говорит она. — Как ты?

— Работаю.

— Как он?

Пауза.

— Сделал мне кофе, — говорю я.

Долгая тишина на том конце.

— Северов, — говорит Тамара Игоревна медленно. — Тебе. Кофе.

— Да.

— Сам.

— Да.

— Вера.

— Что.

— Я работаю с ним шесть лет, — говорит Тамара Игоревна. — Он никогда — слышишь, никогда — не делал кофе другому человеку..

Я молчу.

— Ладно, — говорит она наконец. — Договор к среде.

И кладёт трубку.

Я сижу с телефоном в руке и смотрю в стену перед собой.

Шесть лет. Никогда.

Хорошо.

После обеда я принимаю решение.

Не импульсивно — я обдумываю это весь обед, пока ем борщ в столовой на восьмом, пока тётя Люда даёт сдачу и говорит «кушай, девочка, ты похудела». Я думаю методично, как строю ведомость: вот данные, вот пробелы, вот что нужно, чтобы итоговая строка имела смысл.

Данные: он стал другим после пятницы. После Полины.

Пробелы: я не знаю, что произошло между ними после