Фрагмент - Илья Гвин

— Шестой.

Он произнёс спокойно, даже не похвастался.

У Криса в груди что-то неприятно просело.

Между вторым и шестым было не четыре ступени, а целая чужая жизнь: наставники, камни, тренировки, отвары и снадобья, о которых так не лестно отзывался Дарн, право идти туда, куда Криса даже смотреть не пускали.

Харн чуть наклонился, и его голос стал почти ласковым. От этого по спине Криса пробежал холодок.

— Дарн мужик правильный, — сказал Харн. — Другой бы давно пинком вышвырнул бракованного. А он тебя кормит. Терпит.

Крис так сильно сжал кулак, что медяки для гвоздей больно впились в кожу. В горле встал сухой, колючий ком.

— Заткнись, — вырвалось у него.

Он хотел сказать это жёстко, но голос предательски дал петуха. Рыжий Кратт за спиной Харна довольно заржал. Харн даже не улыбнулся. Он шагнул вплотную. От него пахло хорошей кожей и оружейным маслом — запахами, которых у Криса не было и в помине.

— А то что? — Харн лениво ткнул его в грудь. Удар был коротким, но тяжёлым, как брошенный камень.

Крис пошатнулся, пытаясь удержать равновесие.

Площадь шумела: кто-то торговался за соль, где-то на сковороде зашипел жир, мужчина с мешком на плече протиснулся мимо и толкнул Криса локтем, даже не заметив. Всё вокруг продолжало жить так, будто с ним ничего не происходило.

Крис вдруг очень захотел, чтобы Дарн оказался рядом, и тут же возненавидел себя за это.

Проходя мимо, Харн с силой двинул его плечом. На этот раз Крис отлетел назад, больно ударился бедром о чей-то прилавок и чудом не рухнул в грязную рыночную пыль. Сверху посыпался какой-то сухой мусор.

Вокруг кто-то прыснул. Харн со своими дружками уже удалялся по площади, даже не оглядываясь. Они шли вразвалочку, смеясь, будто смахнули с дороги надоедливую мошку.

От этого было ещё гаже. Крис постоял секунду, может две, потом пошёл к скобяной лавке.

Лавочник долго выбирал гвозди, будто от этих двух штук зависела судьба хлева: говорил про плохое дерево, про то, что раньше рубили в правильный месяц, а теперь все спешат, потому всё и гнётся. Крис кивал, смотрел, как тот отсчитывает медь, взял гвозди, сдачу, сказал спасибо.

Назад он пошёл не через площадь.

Переулок у кузни был длиннее, минут на пять, если не больше. Крис знал это и всё равно свернул туда — не потому что боялся увидеть Харна снова, или не только поэтому. Просто не хотел проходить через то же место, где люди могли помнить, что видели, даже если никто не помнил.

У кузни пахло углём и железной гарью. Внутри стукнули по металлу, звук вылетел в переулок и долго ещё стоял в зубах. Крис шёл, глядя под ноги, а два гвоздя в кулаке постукивали друг о друга.

Дарнов довесок.

Брак.

Гвозди впились в ладонь, не до крови, но больно. Крис разжал пальцы и снова сжал, уже осторожнее, будто эти две железки тоже могли заметить, как он стоит посреди переулка и не знает, на кого злиться. На Харна? Можно, но толку. Харн сказал гадко, но попал по правде, в которой и Крис себя убедил. На Дарна? На Рейна? Глупо, они не делали ему ничего плохого. Оставался он сам, а это всегда удобнее всего: себя можно грызть сколько угодно, никто не остановит.

Плечо почти не болело, и в этом тоже было что-то унизительное. Настоящий удар можно было бы помнить как драку, как событие. А так вышел лишь короткий толчок, каким отодвигают мешок с дороги.

Дома он отдал гвозди, и никто не спросил, почему так долго. Это тоже легло сверху, ещё одним тонким слоем: если бы спросили, он бы, наверное, разозлился, а так даже злиться было не на что. Крис ушёл в огород и нашёл себе работу, хотя там уже почти нечего было делать. Полол, поправлял землю у корней, выдёргивал сухую траву, которую можно было оставить до завтра. Руки работали, и это помогало хотя бы не стоять без дела, не ходить туда-сюда, как привязанный.

К вечеру слова Харна не ушли, только стали тише, плотнее, сели где-то под рёбрами. И вместе с ними появилась другая мысль, не красивая и не взрослая.

Однажды он заставит их закрыть рты.

Не словами: слова у него сегодня уже были, и ни одно не вышло.

Вещью.

Добычей.

Чем-то, что можно положить на стол.

Чем именно — он пока не знал. Но мысль появилась и не ушла к утру.

Рейн узнал на следующий день.

Крис ему ничего не рассказывал, да и рассказывать было бы странно: подойти и сказать, что Харн толкнул его на рынке и наговорил того, о чём Крис сам боялся думать. Стоило представить эти слова вслух, и они сразу становились жалкими.

Но Карш-Закат был маленький, а рынок — ещё меньше, если дело касалось чужого унижения. Кто-то видел, кто-то слышал кусок, кто-то додумал остальное и пересказал уже почти как правду. В деревне новости не ходили быстро, они просачивались: через лавки, через воду у колодца, через людей, которые просто стояли рядом и вроде бы ни при чём.

Рейн нашёл его вечером в огороде.

Крис полол уже второй час. Сорняков там столько не было, но руки требовали дела, а земля не задавала вопросов и не смотрела так, будто всё понимает.

Рейн присел рядом на корточки, опёрся локтем о колено и посмотрел на почти чистую грядку.

— Слышал, Харн вчера остановил тебя на рынке.

Крис выдернул тонкий корень. Земля сухо осыпалась с него.

— В деревне быстро говорят.

— Что он сказал?

— Ничего, чего я сам о себе не думал.

Рейн повернул голову.

— Значит, всё-таки попал куда целился.

Крис выдернул ещё один корень, хотя от него осталась только сухая верхушка.

— Я поговорю со старшим Галодом, — сказал Рейн.

— Не надо. Ни сегодня, ни потом.

— Я не стану устраивать новую сцену на площади.

— Время ничего не изменит, — упрямо сказал Крис.

Рейн помолчал, сорвал с грядки сухой лист и растёр между пальцами.

— Почему? Боишься, что станет хуже?

— Не хочу, чтобы он решил, будто я побежал жаловаться старшему брату.

— Решит, — спокойно согласился Рейн. — Но дело не в этом.

Крис пожал плечом.

— Он не во всём соврал.

После этого разговор на секунду остановился. Рейн, кажется, хотел сказать что-то обычное: не слушай, он дурак, он просто хотел задеть. Такие слова лежат на языке первыми, потому что их удобно говорить и удобно слушать, если боль не твоя. Но Рейн не сказал.