Смутное время - Николай Иванович Костомаров

супругом, а другой». Марина, услышавши это, начала плакать. Тут подъехал к ней один из главных панов, кажется, Зборовский, и спросил: «Что вы так грустны? Вам следует веселиться, вы скоро приедете к вашему супругу». – «Мне говорят совсем иное», – сказала Марина. «Кто сказал вам иное?» – спросил пан. По известию немецкого летописца[560], сказавший Марине правду был польский шляхтич, и когда пристал к нему пан – тот увертывался и говорил: «Я не утверждал, что Димитрий не прежний, а сказал, что в лагере говорят, будто он не прежний». Это не помогло ему, его связали и в Тушине с ним разделались. По известию поляка, бывшего на службе у тушинского вора[561], Марине объявил об этом первый князь Мосальский. Могло быть, конечно, что, услышавши прежде какой-нибудь намек от шляхтича, она спрашивала Мосальского, а тот объявил ей истину. Как бы то ни было, женское чувство возмутилось – Марина стала упрямиться и отбиваться.

8 сентября, приближаясь к Звенигороду, Марина ехала в своей карете, окруженная войском, уже как пленница. В Звенигороде она простояла два дня; предлог был – присутствовать при переложении мощей[562]; но в это время она все упрямилась, паны старались ее уломать. Тут Мосальский, объявивший ей, что она встретит в Тушине другого Димитрия, а не прежнего своего мужа, увидел, что ему несдобровать, и убежал к Шуйскому. Марину повезли далее: она горько плакала и жаловалась на свою судьбу.

11 сентября (1 ст. ст.) привезли ее к Тушину. Верст за десять выехали к ней двое панов с поздравлениями. Поезд следовал далее; виднелся табор – от него было всего две версты. Тогда явился к царице Рожинский, извинился за царя, что он сам не выехал навстречу, потому что нездоров, и приглашал Марину в обоз. Но Марина кричала, что не поедет ни за что. Везти ее насильно нельзя было, затем что нужно было, чтобы все видели нежную радость супругов при свидании. Остановились на берегу Москвы-реки, на сухом лугу, против табора. Зборовский и Стадницкий уехали к своему царику, а Сапега принялся уговаривать Марину играть роль.

Марина слышать не хотела. Через несколько часов Зборовский, посоветовавшись с цариком, снова приехал и приглашал ехать к царику сандомирского воеводу. Мнишек поехал с Рожинским. На другой день поехал, по приглашению Зборовского, к царику Олесницкий. Какими глазами взглянули в первый раз Мнишек и Олесницкий на нового Димитрия – неизвестно; но, должно быть, не поддались сразу. Олесницкий, представившись Димитрию, обедал не у него, а у Рожинского. 15 сентября (5 ст. ст.) Мнишек еще раз поехал к царику. «Это он хочет узнать, истинный ли он Димитрий», – говорили поляки. В другое посещение Мнишек сошелся с вором. Новый претендент на звание Димитрия обещал Мнишеку триста тысяч рублей и в полное владение Северскую землю с четырнадцатью городами. Что в этот день Мнишек поддался и соблазнился на обещания вора и, со своей стороны, продал ему дочь, показывает то, что на другой день самозванный Димитрий уже осмелился приехать к царице. Марина, как только увидела его, отвернулась от него с омерзением и была очень рассержена за то, что он осмелился явиться к ней в качестве супруга. Паны надеялись, что она обойдется, оставили ее под стражею, а Сапега стал показывать царику свое войско.

Между тем в Москве от Мосальского узнали, где очутился сандомирский воевода с дочерью, и отправили в Тушино Василия Бутурлина и князя Прозоровского. На переговоры с ними вышли Мнишек, оба брата Вишневецких и Рожинский; к сожалению, не осталось подробностей этих переговоров, известно только, что они ничем не окончились. С послами Шуйского паны обходились дружески[563]. Сам Мнишек впоследствии, когда в Польше на него были обвинения, уверял, что в то время он советовал московским людям отдаться польскому королю и Речи Посполитой. Но этому показанию нельзя придать большой веры.

Паны достигли своего и при помощи нежного родителя уговорили Марину. К их голосу присоединил свой голос иезуит, уверяя, что на все должно решаться для блага церкви. Так наконец Марина согласилась играть комедию, но с условием, что называвший себя Димитрием не будет с нею жить как с женой до тех пор, пока не овладеет Москвою. Есть известие, что иезуит даже обвенчал их тайно для успокоения совести.

В то же время и посол Сигизмунда успокоил свою совесть: царик дал ему грамоту на владение городом Белою, и на другой день, 19 сентября (9 ст. ст.) вместе с Олесницким приехал в одной коляске в обоз к Марине. Послуживши, таким образом, со своей стороны обману, Олесницкий на другой же день (10 сентября) уехал из табора. С ним собрались в отечество многие из бывших в плену с 1606 года и большая часть женского двора Марины, но едва они уехали верст пятнадцать от обоза, как разнесся слух, что Шуйский послал татар перерезать им путь. Тогда от страху большая часть бежала назад в табор, но Олесницкий сказал, что не вернется назад, что бы с ним ни случилось. Он благополучно добрался до Польши.

В тот же день, проводивши Олесницкого, Сапега торжественно, с распущенными знаменами повез Марину в воровской табор и там, посреди многочисленного войска, Димитрий и Марина бросились друг другу в объятия… плакали, восхваляли Бога за то, что дал им снова соединиться. Многие умилялись, смотря на такое трогательное зрелище, и говорили: «Ну как же после этого не верить, что он настоящий царь Димитрий?!» Шляхтича, который говорил на дороге Марине, что в Тушине другой Димитрий, посадили на кол.

После этого паны на радостях несколько дней праздновали и пировали. Рожинский угощал Сапегу, Сапега Рожинского. Оба вождя поклялись в вечной дружбе и поменялись саблями в знак побратимства. Сапега пьяный посетил царицу в ее новом жилище в таборе и до того нагрузился, что, вороча́ясь от царицы, упал с лошади и ушибся. Царик также делал пиры, но не умел угодить полякам. Они говорили: «Его московские кушанья грубые, простые; медов и лакомств дает мало и скупо; настоящее итальянское угощение!» Вдобавок их покоробило, когда «вор» пил за здоровье Сигизмунда III, короля польского, и назвал его своим братом. «Это он на Господа Бога хулу произносит!» – говорили поляки.

Не всем можно было зажать рот. Из поляков очень многие знали, что происходило перед тем; знали, как Марина упрямилась и не хотела признавать бродягу за своего прежнего мужа; весть об этом распространилась в войске, и, по сознанию соучастника и очевидца, прибытие Марины вначале скорее подорвало веру в