Большой выход у Сатаны - Осип Иванович Сенковский

– Сохрани бог! – воскликнул доктор, – не надобно переменять ни одной буквы. Это слог настоящий иероглифический, подлинно египетский.

– По крайней мере, позвольте прибавить десяток ископаемых окаменелых прилагательных: вышеупомянутый, реченный и так далее: они удивительно облагораживают рассказ и делают его достойным уст думного дьяка.

Шпурцманн и на то не согласился.

Я принужден был дать ему слово, что без его ведома не коснусь пером ни одной строки этого перевода.

– Но что вы думаете о самом содержании надписи? – спросил я.

– Я думаю, – отвечал он важно, – что оно драгоценно для наук и для всего просвещенного света. Оно объясняет и доказывает множество любопытных и поныне не решенных вопросов. Во-первых, имеете вы в нем верное, ясное, подлинное, доселе единственное наставление о том, что происходит в потоп, как должно производить его и чего избегать в подобном случае. Теперь мы с вами знаем, что нет ничего опаснее…

– Как жениться перед самым потопом! – подхватил я.

– Нет! – сказал доктор, – как быть влюбленным в предпотопную или ископаемую жену, uxor fossilis, seu antediluviana. Это удивительный род женщин!.. Какие неслыханные кокетки!.. Признаюсь вам, что по возвращении в Германию я имел намерение жениться на одной молодой, прекрасной девице, которую давно люблю; но теперь – сохрани господи! – и думать о том не стану.

– Чего же вы боитесь? – возразил я. – Нынешние жены совсем непохожи на предпотопных.

– Как, чего я боюсь?.. – вскричал он. – А если, женившись, я буду влюблен в свою жену, и вдруг комета упадет на землю, и произойдет потоп?.. Ведь тогда моя жена, как бы она добродетельна ни была, по необходимости сделается предпотопною?

– Правда! – сказал я, улыбаясь. – Моя проницательность не простиралась так далеко, и я вовсе не предусматривал подобного случая.

– А, любезный барон!.. – примолвил мой товарищ, – ученый человек, то есть ученый муж, должен все предусматривать и всего бояться. Зная зоологию и сравнительную анатомию, я в полной мере постигаю несчастное положение сочинителя этой надписи. Известно, что до потопа все, что существовало на свете, было вдвое, втрое, вдесятеро огромнее нынешнего; на земле водились животные, именно мегатерионы, которых одно ребро было толще и длиннее мачты, что на нашем судне. Возьмите же мегатерионово ребро за основание и представьте себе все прочее в природе по этой пропорции: тогда увидите, какие страшные, колоссальные, исполинские долженствовали быть предпотопные капризы и предпотопные неверности и… и… и все предпотопное. Но возвратимся к надписи. Во-вторых, эта надпись подтверждает вполне и самым блистательным образом все ныне принятые теории о великих переворотах земного шара. В-третьих, она ясно доказывает, что египетская образованность есть самая древнейшая в мире и некогда распространялась по всей почти земле, в особенности же процветала в Сибири; что многие науки, как-то: астрономия, химия, физика и так далее, – уже тогда, то есть до потопа, находились в здешних странах в степени совершенства; что предпотопные или ископаемые люди были очень умны и учены, но большие плуты и прочая, и прочая. Все это удивительно как объясняется содержанием этой надписи. Но я не утаю от вас, барон, одного сомнения, которое…

– Какого сомнения? – спросил я с беспокойством, полагая, что он сомневается в основательности моих иероглифических познаний.

– Того, что это не есть описание всеобщего потопа.

– О! в этом я совершенно согласен с вами.

– Это, по моему мнению, только история одного из частных потопов, которых, как известно, было несколько в разных частях света.

– И я так думаю.

– Словом, это история сибирского домашнего потопа.

– И я так думаю.

– За всем тем, это необыкновенная история!..

– И я так думаю.

Мы приказали промышленникам тотчас убирать лес и кости и готовиться к немедленному отплытию в море, ибо у нас все уже было объяснено, решено и кончено.

Чтоб не оставить Медвежьего острова без приятного в будущем времени воспоминания, я велел еще принести в пещеру две последние бутылки шампанского, купленного мною в Якутске, и мы распили их вдвоем в Писанной Комнате.

Первый тост был единогласно условлен нами в честь ученых путешествий, которым род человеческий обязан столь многими полезными открытиями. Затем пошли другие.

– Теперь выпьем за здоровье ученой, доброй и трудолюбивой Германии, – сказал я моему товарищу, наливая вторую рюмку.

– Ну, а теперь за здоровье великой, могущественной, гостеприимной России, – сказал мне вежливый товарищ, опять прибегая к бутылке.

– Да здравствуют потопы! – воскликнул я.

– Да здравствуют иероглифы! – воскликнул доктор.

– Да процветают сравнительная анатомия и все умные теории! – вскричал я.

– Да процветают все ученые исследователи, Медвежий остров и белые медведи! – вскричал доктор.

– Многая лета мегалосаурам, мегалониксам, мегалотерионам, всем мегало-скотам и мегало-животным!!. – возопил я при осьмой рюмке.

– Всем рыжим мамонтам, мастодонтам, переводчикам и египтологам многая лета!!. – возопил полупьяный натуралист при девятой.

– Виват Шабахубосаар!!! – заревели мы оба вместе.

– Виват прекрасная Саяна!!!

– Ура предпотопные кокетки!!!!

– Ура Шимшик!.. Ископаемый философии доктор, ура!.. ура!!!!!

Мы поставили порожние бутылки и рюмки посреди пещеры и отправились на берег. Я сполз с горы кое-как без чужой помощи; Шпурцманна промышленники принесли вместе с шестами. Ученое путешествие совершилось по всем правилам.

Мы горели нетерпением как можно скорее прибыть в Европу с нашею надписью, чтоб наслаждаться изумлением ученого света и читать выспренние похвалы нам во всех журналах; но, по несчастию, сильный противный ветер препятствовал выйти из бухты, и мы пробыли в ней еще трое суток, скучая смертельно без дела и без шампанского. На четвертое утро увидели мы судно, плывущее к нам по направлению от Малого острова.

– Не Иван ли Антонович это? – воскликнули мы оба в один голос. – Уж, наверное, он! Какой он любезный!..

– Вот было бы приятно повидаться с ним в этом месте, на поприще наших бессмертных открытий. Не правда ли, доктор?

– Jawohl[51]! мы могли бы сообщить ему много полезных для него сведений.

Около полудня судно вошло в бухту. В самом деле, это был он – Иван Антонович Страбинских с своею пробирною иглою. Как хозяева острова в отсутствие белых медведей, мы встретили его завтраком на берегу. Выпив две предварительных рюмки водки и закусив хлебом, обмакнутым в самом источнике соли – солонке, он спросил нас, довольны ли мы нашей экспедициею на Медвежий остров?

– О! как нельзя более! – воскликнул мой товарищ Шпурцманн. – Мы собрали обильную жатву самых новых и важных для наук фактов. А вы, Иван Антонович, что хорошего сделали в устье Лены?

– Я исполнил мое поручение, – отвечал он скромно, – и надеюсь, что мое благосклонное начальство уважит мои труды. Я обозрел почти всю страну и нашел