Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

вместе с журналом вернулась во Францию. Иванов мог бы и промолчать, но не сумел. В заметке он откликнулся на номера «Новоселья», вышедшие уже в Париже. Для начала критик прошелся по громким именам, появившимся на страницах журнала:

«Есть в “Новоселье” и произведения “литературного генералитета” – Бунин, Ремизов и Тэффи, неизменных сотрудников “Новоселья” и нынешнего и, печальной памяти, нью-йоркского…»

После этой фразы шло редакционное примечание, укоряющее нобелевского лауреата:

«Участие в “Новоселье” И. А. Бунина трудно понять. Никто иной, как Бунин, в истекшем году писал в очень ярком, но и очень злом очерке, посвященном “восхитительному в своем откровенном цинизме” “Третьему Толстому” (“Нов[ое] Рус[ское] Сл[ово]” 1 янв[аря]): “Когда-то в России говорили: врет, как сивый мерин. Далекие, наивные времена. Теперь после тридцатипятилетних неустанных упражнений Советов во лжи, даже самый жалкий советский [Ю.] Жуков сто очков даст вперед любому сивому мерину…”»

Желая уязвить оппонентов, Георгий Владимирович не останавливается и перед признанием собственных ошибок прошлого:

«Как “Числа” или “Круг” – “Новоселье” охотно печатает вещи, ничего не имеющие общего с искусством, но зато “авангардные”».

Ну и наконец Иванов обрушивается на «политическую линию» «Новоселья». Прегель не скрывала своих просоветских взглядов, хотя они весьма диссонировали с ее образом жизни, о чем пишет в 34-м году Ирина Кнорринг:

«Во вторник были с Игорем у Прегель. Шикарный особняк, бобрик, диваны, комнаты такие, что рояль даже не заметен, завтрак из 7-ми блюд, курица, подает лакей, тарелки меняются поминутно и т. д. И тут же разговор о том, что самое правильное – ехать в Россию (с лакеями?)».

Тут к месту и пришелся Георгий Викторович со своим большевизмом:

«Все-таки и на новоселье “Новоселье” остается по ту сторону разделяющего нас “барьера”. 16 июня большевизантствующее “объединение писателей” под председательством Адамовича пышно чествовало журнал и его редакцию, “с 1942 года стремящуюся к объединению всех живых сил зарубежья”, по выражению репортера “Русских Новостей”. Мы ни к числу желающих объединяться с этими “живыми силами”, ни к тем, кто считает нужным “Новоселье” за его “объединительную” деятельность чествовать – не принадлежали и не принадлежим».

Иванов явно «нарывался», и последствия могли быть для него печальными. Амбициозная и тщеславная Прегель не забыла и не простила выпада поэта. В письме Раисе Чевкер – главе издательства «Рифма» от 2 марта 1951 года София Юльевна пишет:

«Помимо Вашей книги, приветствую Ваше начинание – издательство “Рифма”. Вы делаете прекрасное дело.

Единственное, с чем я была (и остаюсь) не согласна, это издание книги Г. Иванова. Хочу думать, что слухи об издании стихов Одоевцевой сильно преувеличены».

Да, в отношении «Портрета без сходства» – последней прижизненной книги стихов Иванова, вышедшей в мае 1950 года, Прегель ничего сделать не могла. Но при иных обстоятельствах сборник вполне мог бы и «пролететь».

Обвинения в коллаборационизме несколько заслоняют «литературно-критическую» активность Иванова начала пятидесятых, однако по своим последствиям она куда разрушительнее по сравнению с обрывочными и вялыми слухами о связи поэта с оккупантами. Иванов блестяще, с несвойственной ему последовательностью, уничтожал остатки своей репутации в глазах остатков литературного мира русского зарубежья. Возникает ощущение: поэт пытался «утащить за собой в бездны» всех, до кого мог дотянуться в статьях, письмах и разговорах. По сути, Георгий Владимирович пытался следовать своему рецепту, выписанному в «Распаде атома». Мириться с подобным никто не собирался. Общество дружно осудило и отвернулось от скандалиста и клеветника. Все сошлись на том, что руины следует беречь, а хулигана изгнать за пределы некоего «огороженного периметра». Из письма Веры Буниной Галине Кузнецовой от 12–13 февраля 1953 года:

«Но с Ивановыми мы не общаемся, как и с его окружением. У них хватило такту не приехать к нам 22 октября. После статьи его об Адамовиче нам тяжело было бы видеть его у себя. Он сначала облаял Марка Александровича, якобы за то, что он исказил облик России, а затем разругал и своего самого близкого друга. Все это придирки. Он мне говорил, что разделается с ними, еще когда мы жили рядом в Русском доме. На М. А. он обозлился за то, что тот не пожелал продолжать с ними прежних отношений и не нанес им визита. А на Георгия Викторовича за то, что это будто бы он распространил слух, что они были с “немцами” во время оккупации, хотя Адамович был на фронте сначала, а затем жил в Ницце и не знал, как они проводят время в Биаррице. После его статьи о Адамовиче многие его перестали принимать…»

Иванов не переставал «клевать» автора «Истоков» до самой смерти писателя. Процесс разоблачения продолжился в письмах. Чтение поздней переписки Иванова дает некоторое представление о его характере. Он зачастую обращается к своим адресатам с просьбами. Как правило, они носят характер материальный. Кроме денег, поэт просит выслать им с Одоевцевой одежду, еду, лекарства. Наверное, читатель уже морально готов к тому, что среди лиц, к которым обращается за помощью поэт, мы вновь находим имя Алданова. В 1953 году пишется очередное послание «Дорогому Марку Александровичу». Начинается переписка солидно, по-писательски, с высказывания мнения по поводу новой книги адресата:

«10 дней тому назад мы получили в руки Вашу “Ульмскую ночь”. С тех пор – мы сперва каждый прочли ее “залпом”, а теперь, поочередно, отнимаем друг у друга, чтобы перечитывать, и все еще не сыты. Без преувеличений, это и Ваш шедевр, и книга такого “веса”, какие на русском языке на моей памяти не появлялись. Искренне Вас поздравляю, хотя и знаю, что мое мнение не столь существенно».

Да, «мнение не столь существенно», болезни одолевают Георгия Владимировича, но остановиться он не может и просто обязан «сказать несколько слов». Иванов сообщает, что подал заявку в «Русскую мысль».

В следующем году переписка продолжается. В новом письме Иванов проницательно отмечает, что Алданов «единственный подлинный новатор» и «реформатор» в области романа. Кипящая мысль автора находит выход в протяжном, унылом, каком-то похоронном свистке:

«Если русская литература будет жить, то учиться будет больше всего у Вас. Разному учиться – от размаха повествования до совершенства построения и языка, до умения поднять и удержать на той высоте человечности, которая так блистательно дана в “Ульмской ночи”. Ну, это я поэлегантнее выражу, но смысл такой».

Смысл очень даже понятный. В следующем году настал момент проверить: сохранил ли Марк Александрович набранную им головокружительную «высоту человечности»? В письме от 30 августа 1955 года Иванов просит его «нажать» на Литературный фонд. Сто долларов помощи будет замечательно, но пятьдесят – тоже неплохая сумма. До этого Алданов уже «нажимал», и семья