Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Не скупился Каменский и на подробности о тяжелых бытовых условиях: невероятной скученности в коммунальных квартирах, росте уличной преступности. Отдельный выразительный пассаж посвящен продовольственной проблеме:

«В Москве не было моркови, огурцов, не говоря о крупе, муке, фасоли, масле… Иные продукты – только привилегия детского возраста: так, ребенку полагается в месяц пять яиц; все идет экспортом заграницу и только по временам в виде счастливого исключения какие-либо бракованные продукты поступают в общее пользование и бешено расхватываются. Обычное питание – конская колбаса в ограниченном количестве и любимое лакомство москвичей – говяжий студень. Выискивание подсолнечного масла, древесного угля для самовара – это было главным занятием».

Рассказывая о тяжелом положении писателя в Советской России, Каменский говорит не только о себе, но и ссылается на печальный пример Булгакова:

«Всем вам известно, что он теперь “запрещен” по всем пунктам, подвергнут, как писатель, гражданской смерти. Но вам, должно быть, неизвестно, что доведенный до отчаяния, затравленный и нищий, не имея возможности ничего предпринять со своей последней замечательной пьесой “Смерть Мольера”, в которой усмотрели опасную аналогию, – обратился он с письмом к правительству, откровенным и резким, отстаивая право на существование своих “белых” героев, с просьбой разрешить ему выехать за границу или дать ему какую-либо должность при театре – если не режиссера, то хоть простого рабочего».

Далее Каменский рассказывает о звонке Сталина писателю. Нужно отметить поразительную осведомленность Каменского о судьбе Булгакова, с которым они не были, мягко говоря, близки. О своей творческой жизни Каменский говорит уклончиво, замечая, что занимался правкой рукописей пролетарских писателей, а кроме того, втайне писал пьесы: «Гибель Пушкина» и «Технология любви». Последняя посвящена теме половой распущенности советской молодежи. Конечно, такому специалисту в теме с дореволюционным стажем было что сказать широкой публике.

Дав свои сенсационные интервью, Каменский покидает Германию и переезжает в Париж. Там он занимает активную общественную позицию, печатается в «Последних новостях» и в журнале невозвращенцев «Борьба». Для полной включенности в эмигрантские дела в феврале 1932 года Каменский вступает в масонскую ложу «Астрея». Часть русской эмиграции с сомнением отнеслась к жертве советского пятилетнего плана. К числу скептиков принадлежал Николай Брешко-Брешковский. До революции он написал множество романов о борцах и тайнах светской жизни. В годы Первой мировой войны с той же энергией переключился на шпионские романы – «В сетях предательства», «Ремесло сатаны», «Гадины тыла». В них неудачи русской армии объяснялись работой германской агентуры, которая проникла в высшие сферы власти. Так что некоторый опыт, пусть и теоретический, разоблачения вражеской подрывной работы у Брешко-Брешковского присутствовал. Пригодился он и в случае с Каменским. В 1934 году в рижском издании «Для вас» он помещает материал о жизни Каменского в столице русской эмиграции:

«Рестораны, кинематографы, театры, ужины, встает в час дня… Коллеги спрашивают: “Анатолий Павлович, на какие средства живете?” – “А видите ли, я привез с собой очень много валюты. Гонорар за целый ряд литературных работ…” И, как всегда, ничего не поймешь в китайских глазах. Недоумение растет. Начинается “разведка”. Раз в неделю на квартире одной из своих подруг Каменский устраивает фестивали. Лукулловские ужины, шампанское ящиками. Съезжаются какие-то неведомые люди, бражничают до рассвета… По словам других, каждое первое число Каменский отправляется в пригород Нейи и там, в одном из уединенных кафе, получает от кого-то несколько тысяч франков. За что? За свою агентурную службу».

Анатолий Павлович не стал утруждать себя ответом клеветникам, а просто собрался и в июле того же 1934 года снова уехал в Советский Союз. Можно предположить, что до него дошли сведения, что столица наконец получила вдоволь и моркови, и фасоли. В любом случае, русская эмиграция не ожидала такого поворота. Об этом с некоторой растерянностью рассказывал читателям «Нового русского слова» Владимир Унковский:

«Незадолго до отъезда Каменского я его встретил на одном из парижских бульваров и с ним имел беседу.

– Как поживаете? – спросил я.

– Через десять дней возвращаюсь в СССР, – огорошил он меня. – Вы удивлены… Но я не порывал с Советской Россией и все время в эмиграции проживал по советскому паспорту. Еду в Москву на определенное амплуа как работник Госиздата. На этом амплуа я состоял там и до отъезда в эмиграцию… Моя роль – править рукописи пролетарских писателей, предназначенные для издания. Но, кроме того, конечно, я намерен там продолжать свою литературную деятельность, которая приостановилась здесь, в Париже и Берлине. У меня есть планы. Между прочим собираюсь заняться романом из эмигрантской жизни – “Пощечина” – действие происходит среди русских беженцев в Константинополе… Два месяца назад я женился и в Советскую Россию поеду со своей женой…»

Автор заметки считает своим журналистским долгом раскрыть детали личной жизни Анатолия Павловича:

«Первым браком В. Каменский был женат на известной артистке Варваре Костровой, которая много раз выступала в России и заграницей в его пьесе “Леда” – появляясь в роли Леды на сцене совершенно обнаженной без всякого фигового листка.

Но с Варварой Костровой Каменский находился в официальном разводе уже несколько лет. Новая жена Каменского из мира русской парижской богемы, ее часто можно было видеть на Монпарнасе в знаменитой “Ротонде”, в “кафе Дом”, “Куполе”».

И снова уже хорошо знакомые нам места… Показательно, что в 1935 году Каменский вновь приезжал в Париж. Его «литературная» жизнь закончилась 3 сентября 1938 года. После семимесячного следствия он получил восемь лет заключения. Писатель умер 23 декабря 1941 года в лагерном лазарете неподалеку от Ухты. Понятно, что в 1950 году Георгий Иванов об этом ничего не знал. Впрочем, имя Каменского к этому времени было забыто уже окончательно на фоне исторической мясорубки сороковых годов.

Георгий Владимирович точно уловил и передал трансформацию русской эмиграции. Отойдя от шока революции и гражданской войны, русские погрузились в поиск и искания. Постепенно выветривалось чувство нутряного ужаса. На смену ему пришел интерес к ужасу. Апокалипсические пророчества того же Мережковского никого не волновали и не пугали. Погрузившись как бы в салонную жизнь, разбившись по партиям и течениям, русские принялись изобретать. Изобреталось, придумывалось все: политика, культура, религия, литература. Адамович, как мы помним, начал с советской литературы.

Иванов беспощаден:

«Жертва роли “первого критика”, которую он так долго играл, оказавшейся ему и не к лицу и не по плечу. Жертва той эмигрантской элиты, которая его превознесла и выдвинула на эту неподходящую роль. Жертва безответственной высокопарной болтовни на “воскресениях” у Мережковских, в “Зеленой лампе”, в редакции