Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Почему Иванов не устроил скандал и немедленно не порвал с журналом? Ответ будет ясен, если мы откроем следующий, № 11 «Возрождения». В нем напечатана статья Иванова «Конец Адамовича». Без сомнения, оба текста писались практически одновременно. Скорее всего, Иванов рассчитывал на то, что в десятом номере выйдет и рецензия на «Истоки», и «Конец Адамовича». Кстати, в десятом же номере напечатана статья Иванова «Поэты и поэзия», в которой рассказывается о поэтах «второй волны» эмиграции. О ней речь еще впереди. Но читать все три текста нужно последовательно. Тогда раскрывается их внутренний замысел, станет понятна логика.

Статья Иванова начинается с эпиграфа – пространной цитаты из книги Адамовича «L’autre patrie», которая вышла на французском языке в 1947 году:

«…Огромные достижения (большевизма) нельзя называть исключительно материальными. Принцип равенства сияет и глубоко озаряет души (в СССР)…

…Я не только признаю коммунизм неизбежностью. Я его приветствую и зову…

…Там (в СССР) нет ни эксплоатации человека человеком, нет ни праздных, ни привилегированных… не будем же говорить о пролитой крови…..В крайне правых кругах – толкуют о “священной ненависти”. Постыдная болтовня. Чем, собственно, освящена она, эта покоящаяся на сомнительных основаниях ненависть?..»

Свой авторский текст Иванов начинает с воспоминаний о русском Париже тридцатых годов:

«Иногда слова Адамовича не имели никаких последствий. Иногда, наоборот, означали для того, к кому относились, на самом деле “начало конца”. Власть Адамовича над нашими сорокалетними “начинающими” была тогда почти безгранична. Он не только мог написать о любом из них все что угодно в еженедельном критическом подвале “Последних новостей” – либо произвести в эфемерные знаменитости, либо безапелляционно прикончить, – но, что еще важней, самый капризно-противоречивый, самый произвольный приговор Адамовича принимался его многочисленными адептами и поклонниками слепо, как закон».

Иванов отмечает, что капризно-подвижное мнение Адамовича имело одну интересную особенность: критик постоянно выделял со знаком плюс советских авторов:

«Собственно советскую власть, если ему приходилось ее коснуться, Адамович сдержанно осуждал, выражая при этом надежду на ее неизбежную эволюцию. Последнее, правда, рекомендовалось сотрудникам “Последних новостей” свыше, т. е. Милюковым, но было обязательно только в области политики. Восхищаться каким-нибудь “Бронепоездом” или находить у Пантелеймона Романова “сходство” с Львом Толстым Милюков присяжного критика своей газеты отнюдь не обязывал».

Подобное приятие советской литературы в ее «пролетарском изводе» вступает в явное противоречие с личными вкусами Адамовича, выросшего на других авторах. Но парадокс разрешается почти механически:

«Но “Павленки” были “советскими” писателями, и то, что они советские, делало для Адамовича и его друзей неотразимым самый звук их имен. Заранее очарованный, он без разбора превозносил и талантливых и бездарных, только бы на обложке стояло “Ленинград” или “Москва”. Федотов сравнил как-то статьи Адамовича с антенной, ловящей голоса “оттуда”, т. е. из СССР, сравнил, очень находчиво».

Возвращаясь к петроградскому периоду и к годам Великой войны, как несколько позже назвали Первую мировую войну, Иванов отмечает, что, несмотря на весь свой эстетизм и даже манерность, Адамович войну чувствовал, интуитивно ощущал ее значение для русской жизни:

«От призыва в войска Адамовича освобождала университетская отсрочка. Он от этой привилегии не отказывался, но, в отличие от очень многих, в его стихах и статьях чувствовалось, что он помнит и о войне и о том, что кроме легкомысленно-беззаботного Петербурга богемы, вернисажей, стихов, балета, ужинов в “Вене” – существует еще Россия, судьба которой решается там, во вшивых окопах…»

Замечу, что эти слова Иванова заставляют нас несколько изменить отношение к его сборнику патриотических стихотворений «Памятник славы», вышедшему в 1916 году в издательстве «Лукоморье». Считается, что сам Иванов эту книгу не любил, из чего следует мысль о том, что поэт лишь изображал патриотизм, зарабатывая на ходком тогда товаре. На выход книги откликнулась кадетская газета «Речь»:

«Изящная книжечка свидетельствует о превыспренних чувствах автора, обуреваемого жаждой быть певцом не только в стране русских воинов, но и в стране всех наших союзников. Но все это не творчество, а пустозвонная словесность. Особенно забавны интернациональные политические упражнения г. Иванова, который умеет воспевать подвиги решительно всех народов».

Андрей Арьев справедливо называет такую критику «безжалостной». Здесь нужно уточнить: партийная для того же Василия Алексеевича Маклакова пресса била не за бездарность, а исходя из общей направленности издания, привычно борющегося с «шовинизмом» и прочим «ультрапатриотизмом». В эмиграции Иванов не любил вспоминать свои военные стихи. Но чистая, либеральная публика поставила уже тогда на поэте метку. Из мемуаров Валентина Парнаха:

«Тем не менее некоторые рифмачи слагали жалкие “патриотические” вирши. Один известный поэт молодецки прославлял царя.

Другой выпустил книжонку шепелявых стишков “Памятник славы” как раз через несколько дней после страшнейшего поражения царской армии.

Памятник славы? Нет, скорее памятник позора!»

Оговорюсь сразу, стихи Иванова из «Памятника славы» явно не относятся к вершинам его поэзии. Формально недурно сделанные, они слишком техничны и правильно выписаны:

О, твердость, о, мудрость прекрасная

Родимой страны!

Какая уверенность ясная

В исходе войны!

Не стало ли небо просторнее,

Светлей облака?

Я знаю: воители горние —

За наши войска.

Идут с просветленными лицами

За родину лечь, —

Над ними – небесные рыцари

С крылами у плеч.

И если устали, ослабли мы,

Не видим в ночи, —

Скрещаются с вражьими саблями

Бесплотных мечи.

Кстати, Иванов пытался рассказать и о тех, кто сидел во «вшивых окопах». Вот стихотворение «Закат в окопах»:

Сеет дождь. В окопах тесно,

Докучает пушек вой.

Ветер сказ ведет унылый

О родимой стороне.

Вдруг – зажегся свет чудесный

И, сквозь дым пороховой,

Мчится всадник огнекрылый

На небесном скакуне.

В алый сумрак улетая,

Он торопит скакуна,

Шпоры острые вонзает

В белоснежные бока…

Вот исчез. Лишь золотая

Тень на западе видна,

Лишь по небу проплывают,

Багровея, облака…

Сеет дождь. Сжимают руки

Крепче верное ружье.

Оглашают дол безлесный

Пушек гром и ветра вой…

Но не мучат эти звуки,

Где уныние мое?

Сердцу светит стяг чудесный

Сквозь туман пороховой.

Сваливание в «красивость» убивает неплохой замысел. Но еще раз: позиция Иванова-поэта в 1915 году и позиция Иванова-критика в 1950-м не противоречат друг другу. Спустя тридцать пять лет он лишь утверждается в правильности того, что он делал тогда. Возникает понимание: вина русского культурного сообщества в том, что оно полностью не вложилось в войну, не осознало экзистенциальный для России