Неудавшаяся империя. Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева - Владислав Мартинович Зубок

о репрессиях госбезопасности и политических узниках, фиксировали грубые нарушения прав и свобод, упомянутых в Заключительном акте, и передавали ее западным журналистам. Один из ветеранов Московской Хельсинкской группы вспоминает, что «наши самые оптимистичные прогнозы казались реальными: похоже было, что новая администрация будет требовать от СССР выполнения данных в Хельсинки обещаний». Это был первый случай, когда советскому государству бросили вызов группы бесстрашных правозащитников, опиравшиеся на международное законодательство. В качестве ответной меры, Хельсинкские группы подверглись давлению со стороны КГБ, и в январе – феврале 1977 года наиболее активные участники правозащитного движения были арестованы, в том числе Юрий Орлов, Александр Гинзбург и Анатолий Щаранский. Американцы выступили с официальным протестом. 18 февраля Добрынину было поручено донести до Вэнса мысль о том, что новая политика США в корне нарушает Основные принципы невмешательства во внутренние дела друг друга, о которых договорились Брежнев и Никсон в 1972 году. Через десять дней Картер пригласил к себе в Белый дом диссидента Владимира Буковского, высланного из СССР[956].

С точки зрения Брежнева, продолжать сотрудничество и договариваться по вопросу о контроле над вооружениями было гораздо важнее, чем затевать дрязги из-за каких-то нарушений прав человека. Советскому лидеру захотелось послать Картеру какой-нибудь положительный сигнал накануне дня его инаугурации. Выступая с речью в Туле 18 января 1977 года, Брежнев впервые недвусмысленно представил доктрину безопасности СССР как оборонительную. Отвечая на нападки врагов ОСВ в Соединенных Штатах, генсек заверил, что Советский Союз не стремится к военному превосходству с целью нанесения первого удара. На самом деле, заявил он, военные программы советского государства ставят целью создание оборонительных возможностей, способных остановить любого потенциального агрессора. Брежнев надеялся, что эта речь уравновесит развернувшуюся в американских СМИ кампанию о «советской военной угрозе» и поможет Картеру лучше понять позицию советского руководства. Однако Черняев, один из референтов, участвовавших в подготовке речи в Туле, ясно сознавал, что одних слов недостаточно. «Шум о советской угрозе опирается на факты. Скрыть наращивание нашего ракетного и иного оружия нам не удавалось прежде и не удастся вновь, – записал он в своем дневнике. – Поэтому отделаться периодическими заявлениями, что мы никому не угрожаем, не получится. Если мы не пойдем на реальное изменение военной политики и на деле не покажем, что действительно хотим сокращения вооружений, что не стремимся к превосходству в первом ударе, гонка, рассчитанная на наше экономическое истощение, будет продолжаться»[957].

В Кремле очень хотели, чтобы в их отношениях с Белым домом сохранялась преемственность и можно было по-прежнему общаться через конфиденциальный канал связи. Советское руководство успело привыкнуть к этому за время правления Никсона и Форда. Однако Картер сразу дал понять, что отныне все будет по-другому. Добрынин пытался через Бжезинского выйти прямо на Картера в обход государственной иерархии, но тщетно. Новый президент США твердо решил играть с СССР в открытую, не прибегая к методам тайной дипломатии. Внешнюю политику он хотел проводить через Вэнса и госдепартамент. Более того, Картер принял предложения по контролю над вооружениями, разработанные группой аналитиков, близких к сенатору Джексону, среди которых были ветеран администрации Трумэна Пол Нитце и молодой «ястреб» Ричард Перл. Эти люди, в особенности Перл, отвергали Владивостокские соглашения, выступали за резкое наращивание американской военной мощи и силовое давление на «Советы». Предложения этих аналитиков включали прежде всего требование советской стороне пойти на уничтожение большого числа ракет в шахтах, в том числе половины ракет «Сатана»[958]. Это означало, что рамки Владивостокских договоренностей об ОСВ оказывались списанными в архив. Кроме того, это означало, что советская сторона лишится половины своих самых мощных и дорогостоящих ракет, в то время как в ответ американцы лишь брали на себя обязательство не размещать в будущем подобные системы. К тому же в новых предложениях откладывалось на неопределенное время соглашение об ограничении американских крылатых ракет и новых советских бомбардировщиков среднего радиуса действия ТУ-22М («Бэкфайр»), а последние необоснованно объявлялись стратегическими системами[959].

Брежнев пришел в ярость. Он-то полагал, что собственным здоровьем заплатил за соглашение во Владивостоке. И вот теперь надо снова уговаривать всех дома и за рубежом, а силы у генсека уже совсем не те. Он дал указание Громыко, Устинову и Андропову составить текст «жесткого письма» Картеру с призывом достичь быстрейшего соглашения на основе договоренностей, достигнутых им с Фордом во Владивостоке. В этом письме Брежнев подчеркивал, что такое соглашение откроет путь к их личной встрече, что имело большое значение для советского лидера. Картер был удивлен суровым тоном письма, однако сдаваться не собирался. Он объявил, что в Советский Союз поедет госсекретарь Вэнс с большой делегацией и привезет новые предложения: одно с «существенными сокращениями», а второе – основанное на Владивостокских договоренностях, но без ограничений по крылатым ракетам и советским средним бомбардировщикам. Для советского военного руководства, уже настроенного в духе «либо – все, либо – ничего», оба эти предложения были неприемлемы. Перед приездом Вэнса в Москву генсек встретился с «тройкой» у себя на даче. По всей вероятности, там было решено «преподать урок американцам»[960].

Решение отвергнуть американские предложения можно было понять. Вэнс, кстати, ожидал этого и готовился выложить на стол запасную, более приемлемую для переговоров формулировку. Но совершенно неожиданным для него стало грубое, даже хамское обращение, которому госсекретарь подвергся в Москве. Уже во время первой встречи с Вэнсом 28 марта 1977 года Брежнев был откровенно недоброжелателен и раздражителен. Он и Громыко не скрывали своего презрительного отношения к предложениям и мотивам Картера, а некоторые их оскорбительные замечания касались непосредственно личности президента США. Они перебивали Вэнса и даже не дали ему зачитать альтернативное предложение, которое позволило бы найти путь к компромиссу. Делегация США вернулась домой ни с чем, что являлось болезненным ударом по международной репутации только приступивший к делу Администрации Картера. Чтобы «добить» американцев, Громыко созвал специальную пресс-конференцию, на которой он растоптал американские предложения. Как выразился позже Вэнс, «нам швырнули в лицо мокрой тряпкой и велели убираться домой»[961].

Безусловно, плохое состояние здоровья Брежнева отразилось на плачевных итогах визита делегации США в Москву, однако гораздо более важную роль сыграло то, что между политическими приоритетами обеих сторон снова возникло глубокое расхождение. Особенно существенным оказался тот факт, что СССР добивался численного паритета, а это было абсолютно неприемлемо для критиков ОСВ в администрации Картера. Американские «ястребы» привыкли к стратегическому превосходству, тяжело переживали его потерю, и склонны были преувеличивать советские возможности. Секретность, которая окружала военные программы СССР, играла им только на руку. Даже десять лет спустя,