Рациональность: от ИИ до зомби - Элиезер Шломо Юдковски

а несколько острых краев ясно давали понять, что открывать эту стену не следует. Пол и стены были из стекла, достаточно толстого, чтобы искажать вид, и уходили на такую глубину, что было совершенно неважно, что именно под ними скрывается. На стеклянных поверхностях виднелись тонко процарапанные узоры без какого-либо особого смысла, нанесенные словно рукой одаренного ребенка (так оно, впрочем, и было).

В других частях дома Джеффриссая были комнаты в ином стиле; но именно такого приема, как он выяснил, большинство чужаков ожидало от Мастера-Байесианца, и он предпочитал не разуверять их в этом. В конце концов, подобное тихое развлечение было одной из маленьких радостей жизни.

Гостья сидела напротив него: колени на подушке, пятки сзади. Она явилась исключительно по делам своего Заговора, и её наряд это подтверждал: облегающий комбинезон из розовой кожи, перчатки даже на руках — вплоть до капюшона, скрывающего голову и волосы, хотя лицо под ним оставалось открытым и ничем не защищенным.

И потому Джеффриссай решил принять её именно в этой комнате.

Джеффриссай шумно выпустил воздух из легких. — Вы уверены?

— О, — отозвалась она, — разве я должна быть совершенно уверена, чтобы мой совет пошатнул ваши убеждения? Разве недостаточно того, что я эксперт в своей области, а вы — нет?

Уголок рта Джеффриссая приподнялся в полуулыбке. — И откуда вы вообще так хорошо знаете наши правила? У вас ведь не было систематического обучения даже на планковскую длину.

— И вам еще нужно спрашивать? — сухо спросила она. — Если о чем-то вы, бейсуцаи, и любите разглагольствовать часами, так это о причинах, побуждающих вас совершать те или иные поступки.

Джеффриссай мысленно содрогнулся при мысли о попытках научиться рациональности, просто наблюдая за тем, как о ней рассуждают другие...

— И не надо так мысленно содрогаться при мне, — добавила она. — Я не пытаюсь сама стать рационалистом, я лишь пытаюсь победить рационалиста в споре. Между этим есть разница, в чем вы, я уверена, неустанно убеждаете своих учеников.

Неужели она действительно так легко меня читает? Джеффриссай посмотрел сквозь серебряную решетку на солнечный свет, отражающийся от граней горного склона. Всегда, изо дня в день золотой солнечный свет заливал это место высоко над облаками. Неизменная сущность, этот свет. Далекое Солнце, порождавшее его, через пять миллиардов лет было угасшим, но сейчас, в этот миг, оно всё ещё светило. И этого уже никогда не изменить. Зачем желать, чтобы вещи оставались вечно прежними, если это желание уже исполнено настолько абсолютно, насколько вообще возможно? Парадокс постоянства и непостоянства: лишь с точки зрения последнего вообще существуют такие понятия, как прогресс или утрата.

— Вы всегда давали мне хорошие советы, — сказал Джеффриссай. — И в этом отношении оставались неизменной. За все то время, что мы знаем друг друга.

Она наклонила голову в знак согласия. Это было правдой, и не было нужды вдаваться в подробности.

— Итак, — произнес Джеффриссай. — Не ради спора. Лишь потому, что хочу знать ответ. Вы действительно уверены? — Он даже не представлял, как она могла догадаться.

— Довольно уверена, — ответила она. — Мы давно собираем статистику, и в девятистах восьмидесяти пяти случаях из тысячи, подобных вашему...

Затем она рассмеялась, глядя на выражение его лица: — Да нет, я шучу. Конечно же, я не уверена. Такое можете решить только вы сами. Но я точно уверена, что вам стоит уйти и заняться тем, чем вы там обычно занимаетесь — я вполне уверена, что у вас есть для этого какой-нибудь ритуал, даже если вы не обсуждаете его с посторонними, — когда вы со всей серьезностью обдумываете отказ от давней предпосылки своей жизни.

С этим трудно было спорить, размышлял Джеффриссай, тем более когда специалист в данной области говорит тебе, что ты, скорее всего, неправ.

— Я уступаю, — произнес Джеффриссай. Из его уст эта фраза прозвучала с непререкаемой окончательностью. Больше нет нужды спорить со мной: вы победили.

— Да бросьте вы, — сказала она. Она поднялась со своей подушки одним плавным движением, без малейшей лишней суеты. Она не кичилась своим возрастом, но и не скрывала его. Она взяла его протянутую руку и поднесла к губам для церемонного поцелуя. — Прощайте, сенсей.

— «Прощайте»? — повторил Джеффриссай. Это означало расставание совсем иного порядка, нежели «до свидания». — Я намерен навестить вас снова, миледи; и вам здесь всегда рады.

Она пошла к выходу, ничего не ответив. У дверей она помедлила, не оборачиваясь. — Все уже не будет прежним, — произнесла она. И затем, вовсе не производя впечатления торопливости, удалилась так стремительно, словно просто растворилась в воздухе.

Джеффриссай вздохнул. Но по крайней мере теперь, вплоть до самого испытания, все его действия были строго предписаны и предсказуемы.

Покинув официальную приемную, он перешел в свой зал и распорядился отправить гонцов к ученикам с вестью, что завтрашние занятия пройдут в его отсутствие в режиме импровизации, а позже их ждет испытание.

После этого он не занимался ничем конкретным. Прочел еще сотню страниц одолженного учебника; книга была так себе, но и та, которую он дал взамен, была не лучше. Он бродил из комнаты в комнату по своему дому, лениво проверяя различные кладовые, не пропало ли чего (не хватало колоды карт, но не более того). Время от времени его мысли возвращались к завтрашнему испытанию, и он позволял им течь вольно. Он вообще не направлял свои мысли, лишь отсекал любую мысль, которая уже возникала у него прежде, и не допускал никаких выводов — и даже размышлений о том, куда эти размышления могут его завести.

Солнце зашло, и некоторое время он наблюдал за ним, аккуратно переведя разум на холостой ход. Это было невероятное искусство равновесия — перевести разум на холостой ход так, чтобы не зацикливаться на этом и не тратить сил на поддержание такого состояния; много лет назад ему пришлось бы изрядно попотеть, но благодаря долгой практике он давно отточил это умение до совершенства.

На следующее утро он проснулся, все еще отчетливо помня хаос ночных сновидений, и, стараясь изо всех сил сохранить не только память об этом хаосе, но и само его ощущение, спустился по лестничному пролету, затем еще по одному, затем еще по одному, и в конце концов пришел в самую непритязательную комнату во всем своем доме.

Она была белой. На этом, в общем-то, цветовая гамма и заканчивалась.

Вдоль