Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

Завойко тоже получил письма. Одно из них было от якутского комиссионера Компании.

– Юленька, Юленька! Так я уже знаю, почему Невельской сошел с ума! – поспешил Василий Степанович с письмом в комнату жены. – Оказывается, наш Геннадий Иванович сватался в Иркутске к племяннице гражданского губернатора Зарина, которая давно любит другого… И она выдала Невельскому арбуз! Так вот почему он явился такой бешеный и бил по дороге якутов… А как дело было в марте, то арбуз, Юленька, был соленый!

Невельской пришел в гавань. Люди работали охотно. Шестаков раза два подавал дельные советы, как лучше разгрузить судно, что куда укладывать.

Капитан слушал своих людей и удивлялся. В прошлом году он их тянул за собой, объяснял им цель, принуждал, уговаривал. Нынче, казалось, поход на Амур им нужнее, чем ему. Матросы мгновенно исполняли любое приказание.

«Мне надо взять себя в руки, – думал капитан. – Люди ждут от меня подвига, а я, кажется, раскис. Они рвутся туда, и уж не я их, а они меня тянут вперед, меня, павшего духом.

У людей не было видно ни тени огорчения, обиды, озлобления, недоверия, как в прошлом году осенью, когда прощались. А что бы сталось, если бы „Байкал“ зимовал в Охотске и там команду растасовали бы? Теперь, при таком падении своих сил, я никогда бы не нашел новых людей!»

– На Амуре я, Геннадий Иванович, уговаривал одну… – рассказывал Фомин, когда матросы отдыхали. – Ох, соглашалась!

– Гилячка? – спросил капитан.

– Как же! Черноморденькая! Теперь бы встретить ее! Вот Козлов не верит, а я говорю, гиляки исподнее тоже носят, на бабах штаны из рыбьей кожи… Как камчадалки. Одинаково!

Матросы смеялись.

Вечером Кузьмин, Завойко, поп и Невельской опять играли в карты, пили виски, спорили…

Ночью Невельской сидел над бумагами, готовя их к отсылке в Иркутск.

Судно стояло на рейде. У Евграфа Степановича все готово. Невельской задерживался на берегу. Кузьмин уж знал теперь, что он за человек. У него мысли, кажется, рождаются сразу по две или по три, и он бегает от дела к делу, хочет исполнить то, что невозможно сделать одному, а Завойко не очень ему сочувствует, вот Невельской и крутится как белка в колесе.

Матросы тоже ожидали приезда капитана. Они не собирались его ни о чем расспрашивать, полагая, что в плавании поговорят с ним по душам. Они наслышались в Аяне, что капитаном тут недовольны, что он со здешним начальством не ладит.

Наконец приехал капитан.

– Молодец Завойко! – сказал он Кузьмину, поднявшись на палубу. – Как обещал, так все и сделал!

День был ясный, когда вышли из бухты, море, казалось, набухло, оно стало громадней, светлей, пошло навстречу судну большими, но пологими, светлыми, голубовато-зелеными волнами без гребней. Изредка вдали вспыхивали белые огни. Это гребни дальних волн отражали слепящее солнце.

«Я иду вперед, – подумал капитан, – а мысли мои позади». Сегодня долго думал он над бумагами, посланными в Иркутск. Не то хотелось бы написать туда…

– Что же это, Геннадий Иванович, открывали мы, а займут охотские? В десант так чужие, – говорил вечером Подобин, стоя у руля. – Такую силу везем: пушки, груз, продукты такие хорошие, товар какой! Я посмотрел – одно сукно чего стоит!

– А зачем тебе такое сукно?

– Заслужил бы… Своим послал…

На «Байкале» тихо. Кузьмин и Невельской негромко отдают команду, нет ни рева в трубу, ни матерщины. Боцман тоже не орет, люди делают все быстро и дружно. Вот они побежали к левому борту, взялись за снасти, и уж исполнено приказание: все расходятся.

– Хочу, брат Подобин, часть наших людей взять в экспедицию, – говорит капитан своему рулевому.

– Вы уж берите всех с судном…

Пробили склянки. Подобин сменился.

– Чего тебе Геннадий Иванович сказывал? – спросил его Козлов, когда капитан сошел вниз.

– Чё-то не ухватилось нашему капитану, – уверял Фомин. – Подменили его… Красоточка какая-то околдовала.

– Завойко ему не потрафил, – ответил Подобин.

– Сам сказал?

– Нет, он ничего не говорил. На «Охотске» команда из здешних; видно, Завойко хочет своим дать выслугу…

Матросы не забыли присланную на судно черемшу, бруснику и свежее мясо, они только удивлялись, почему Завойко зол на капитана. Объяснение нашлось – у Невельского чины, он в Питере был, а этот сидит в Аяне.

– Погоди еще… он нашего капитана обставит, – заметил Конев. – У Завойко – сила! – И добавил потихоньку: – Куда нашему до него! Вот у Завойко зимовать. Этот бы прокормил.

Утром синели на траверзе полосы Большого Шантара. Дул попутный ветер. Шли под всеми парусами.

Шестаков ходил заниматься к капитану и, возвратившись, сказал, что «Байкал» в Амур не пойдет.

– Нас, брат Шестаков, не спрашивают… Приказано ставить пост на Иски! – молвил старший унтер-офицер Бахрушев.

– Место нехорошее…

– Что же поделаешь! Якорная стоянка, пресная вода, что еще нам надо?

– Капитан говорит: «Поставлю пост, а уж там посмотрим…»

– Это он может! – согласился Горшков.

Шестаков замечал, что капитан пишет какие-то бумаги, буквы на них крупные, писаны не по-русски… Похоже, объявления… «Где он их приклеит?» – думал матрос.

…Кузьмин покуривал трубку и молчал.

Уплывала вдаль слабая синь Большого Шантара. Прошли остров Кусова, похожий на крутую гору среди моря. Видны за кормой его темные морщины в густых лесах и желтоватые грани стосаженных скал. Море вздувается под ними, медленно подымая на скалы белые кружева.

– Где будем сгружаться, вашескородие? – спросил Фомин у Невельского.

Такие разговоры разрешались еще на «Авроре» у Литке. Когда капитан появлялся на баке[43], матросы говорили обо всем, что их тревожило.

– Десант высадим в заливе Счастья.

– Где рыба шла? – спросил матрос.

– Да, где шла рыба, где много было белух в прилив…

– А кто же пойдет на устье?

– Пока поставим пост на Иски.

– Надо бы устье занимать, Геннадий Иванович, – сказал Козлов.

– Конечно надо!

– Брать, так за рога! А почему нас сменит «Охотск»?

Невельской объявил, что «Байкал» берет больше груза и нужен для транспортировки на Камчатку.

– На одну ложку две горошки хотят, Геннадий Иванович! – сказал Козлов.

Лицо Невельского быстро оживилось, взор принял воинственное, обычное для него, острое выражение.