Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

требующая многого, что уместилось бы только в подробной статье или даже в книге. Здесь я хочу лишь наметить кое-что из основного, уяснить для себя – и, надеюсь, для читателя – “невралгический нерв” буровского творчества».

Трудно не согласиться с Ивановым – тема действительно сложная. Но в конце «заметки» он говорит важную вещь:

«Буров как раз обладает обоими видами искренности – и настоящей, и той поспешной, противоречивой, не успевшей выкристаллизоваться. “Любовь к родине и человеку” – правильно определяет он содержание своего творчества. Он предельно, иногда даже во вред себе, искренен. Усумниться в том, что слова его идут прямо из сердца – нельзя. А что они иногда противоречивы, иногда наивны… Осуждать легко – писать кровью трудно. Всей своей жизнью Буров показывает свою предельную искренность».

Вывод: безыскусная графомания Александра Павловича с ее чудовищными провалами, стилистическими конвульсиями все равно ближе к литературе, если сравнивать ее с «путем в литературе» неубиваемой Нины Николаевны. Буров зарабатывал большие деньги, значительная часть из которых уходила на поддержку русских писателей. Покупая предисловия и заказные статьи, оплачивая выход довоенных «Чисел», он обеспечил, но не купил – разница огромная – себе место в русской литературе. В отличие от автора «Курсива», он верил в слово.

А Берберова? Нина Николаевна развелась с мужем, побыла некоторое время в лесбиянках и переехала в США. Вслед ей неслись проклятия. Из письма Веры Буниной Галине Кузнецовой от 3–4 декабря 1950 года:

«Отъезд Берберовой в Новый Свет вызвал всеобщую радость. Плохую память по себе оставила она очень у многих. Злая, бестактная, наглая женщина. Про нее здесь такое четверостишие:

Читали Андрея Белого,

Читали Сашу Черного.

Теперь читаем нечто серое

Под подписью Н. Н. Берберова».

В это же время сам Бунин сочинил еще одну эпиграмму:

В «Русской мысли» я

Прочел стервы вой:

Застрахуй меня

От Берберовой.

Слишком много в них бессильной стариковской ярости, которая вызывает скорее снисходительное умиление.

Русская колония в Америке достаточно быстро и точно оценила моральные качества беглянки. Елена Федотова – жена историка и философа Георгия Федотова – уже в декабре того же 1950 года в письме Владимиру Варшавскому делится своими впечатлениями:

«Тут появилась Нина Берберова и произвела неприятное впечатление бегающими глазами и заискиванием. Но с помощью Керенского и Романа Гуля она всюду пролезет».

Нина Николаевна не обманула ожидания. В начале своего американского этапа, следуя знакомому алгоритму, она вновь вышла замуж и перестала писать прозу и стихи. Отечественная словесность не заметила этого страшного удара. Переквалифицировавшись в «профессора», Берберова издала несколько историко-литературных книг. Уже первые ее «научные» публикации ошеломили квалифицированных читателей. Владимир Марков в письме Глебу Струве от 22 января 1959 года разводит руками:

«Да была ли она замужем за Ходасевичем, да жила ли она в Париже? Я понимаю, что оба эти факта еще ничего не прибавляют к человеку, но ведь она писательница: откуда этот уровень доярки, обсуждающей стихи Ахматовой на последнем комсомольском собрании».

Руки Маркова оставались в таком же положении и через два года. В письме к тому же Струве от 1 июля 1961 года он возмущается:

«Я давно такого ужаса не читал: плохо переваренная эрудиция человека, недавно познакомившегося с поэтами и критикой англосаксонской литературы 20-го в.; безвкусная “ученость” во что бы то ни стало со смехотворными результатами. Много ошибок, ляпсусов, непоследовательностей. И все это нахватанное подается с самомнением чуть ли не реформатора литературы».

Вежливый Струве в ответном письме пытается «смягчить тон», хотя фактически и соглашается со словами своего собеседника:

«Да, статья Берберовой произвела и на меня странное впечатление. Впрочем, дело, мне кажется, объясняется довольно просто: она впервые вдруг познакомилась с англосаксонской “новой критикой” (м. б., из лекций Веллека или бесед с ним – он ведь возглавляет там Отдел сравнительной литературы и славянских литератур), а отчасти и с современной англосаксонской поэзией, и, не переварив всех этих свалившихся на нее “откровений”, пустилась делиться ими с читателями».

Адамович позже в переписке с Александром Бахрахом обсуждает то, как Берберова препарировала отношение Бунина к Блоку. Всегда пытавшийся находить хоть какие-то смягчающие обстоятельства, критик здесь не выдерживает. Из письма Бахраху от 6 декабря 1966 года:

«Прилагаю Берберову. Qu’ en dites vous? Я написал Бабореко, что мог бы многое ему объяснить, но не хочу этой глупой и злобной лжи даже касаться. Может быть, Вы напишите ему обстоятельнее. Мне особенно нравится, что “И. Ал. очень меня любил”. Как может это человек о себе это писать, да и что она об этом знает? Кстати, и книга о Блоке: я никогда о такой книге не слышал, м. б. это тоже вранье. Но если бы И. А. ненавидел всех, кто о Блоке пишет, у него было бы слишком много хлопот. Вообще – стерва и дура».

Уникальный (и никем не зафиксированный) случай: своим «научным» творчеством Берберова сумела объединить против себя практически всю русскую эмиграцию, которая единодушно оценила литературоведческие, а потом и мемуарные работы Нины Николаевны как самую настоящую халтуру.

Поняв, что классические академические исследования несколько «не то», Берберова выбирает несколько острых тем, на которых еще можно «поймать» публику. В ход идут старые добрые масоны. В итоге появляется объемная и скучная книга «Люди и ложи». Обращается «исследовательница» и к биографии Марии Будберг – любовницы Горького и Герберта Уэллса. Читая «Железную женщину», невольно ловишь себя на том, что Нина Николаевна жалеет, что ей достался сомнительный Ходасевич, в отличие от удачливой героини ее книги.

Главное из творений Берберовой – «Курсив мой», о котором я уже говорил. Одна из сверхзадач «мемуаров» – переписать в прямом смысле сороковые годы. Опиралась при этом Берберова на свои оправдательные письма к Алданову. Военные страницы выделяются из классического мемуарного повествования. Им придается форма дневника. С объяснением причины стилистического и жанрового сбоя не следует мудрить. Задача простая – показать «документальную основу» страданий и тайного, скрытого от проклятых бошей, мужества Берберовой в годы оккупации. Показательно, что в тексте «дневника» указаны месяцы, но отсутствуют даты. Цель размытия хронологии элементарная – не оставить следов, так как по привязке к конкретным числам, а значит и к локальным событиям, можно поймать автора на фальсификации. Дневниковым записям, пафосно названным «Черная тетрадь», предшествует несколько абзацев, в которых автор простодушно удивляется тому, как ей удалось выжить:

«Как мы жили эти пять лет? Как дожили до этого дня? Как пережили два обыска, регистрацию для отсылки на работу в