Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

путей несет свои радости и свои трудности. Кленовский идет первым из этих путей: его вдохновение “умственно”, как оно когда-то было умственно у Тютчева, у Ходасевича, у целого ряда других русских поэтов. В поэзии своей он не “поет”, не “играет”, не “рисует”, он размышляет. Но в отличие от прежних “поэтов мысли”, он занимается этим не в уютном кабинете, не в собственной башне, но на больших дорогах. Он – философ больших дорог, на которые его закинула страшная судьба русского человека. Вдоль и поперек Европы ходит он, этот поэт, выросший в тени Пушкина и Анненского, видевший в детстве Гумилева; он ходит, овеянный тяжелым, сумрачным вдохновением».

Кто автор предисловия? Ответ прост. Обратите внимание на перечисление имен, продолжателем которых и объявляется Кленовский. Одно из них зримо выбивается из ряда. Да, это Ходасевич. И предисловие к «Следу жизни» написала Берберова. В то время она уже примеряла на себя роль «первой вдовы» Владислава Фелициановича. В будущей заокеанской жизни этот статус помог ей утвердиться в скромной, но все же иерархии «русской литературы» в неизбежно усеченном американском варианте. Как видите, Иванов сумел преодолеть свой субъективизм, если не сказать – капризность, согласившись с мнением явных (или выдуманных) врагов и недоброжелателей. Отмечу, что первых оказалось в реальности больше, чем вторых.

Отношение к Кленовскому, впрочем, быстро и сильно изменилось. Свидетельство тому – полемика о месте первого русского поэта, развернувшаяся сразу после смерти самого Иванова. Четыре месяца спустя в декабре 1958 года «Новое русское слово» публикует серию очерков Николая Ульянова «Десять лет». Посвящены они литературному творчеству дипийцев:

«Не будем доискиваться точных дат появления первых литературных произведений новых эмигрантов. Одни начали печататься раньше, другие позже, но средний литературный возраст их не превышает десяти лет. За эти десять лет многие сделались сотрудниками толстых журналов, составили чуть ли не половину авторов, печатавшихся в Чеховском Издательстве. Кое- кого перевели на иностранные языки. Путь их вполне заслуживает быть отмеченным. Но, говоря о нем, как не вспомнить того особенного любопытства, с которым встречены были первые опыты “новых”!

– Ди-Пи умеют писать!..»

Ульянов перечисляет имена «умело пишущих», которые сегодня практически ничего не говорят даже подготовленному читателю. Кто знает роман «Денис Бушуев» Сергея Максимова? Кто читал повесть Николая Воинова «Беспризорники», о которой восьмидесятилетний Бунин высказался с пушкинской непосредственностью: «Как пишет сукин сын!»? Обозрев прозу, Ульянов переходит к поэзии. И здесь он также высказывается с той безапелляционностью и уверенностью, которые выдают его поверхностность и слабое владение материалом. Автор перечисляет громкие новые имена, включающие все того же Елагина, Кленовского, Моршена. Смерть Иванова освободила место первого русского поэта изгнания. Ульянов не стал соблюдать траурных сроков и поспешил лично вручить Кленовскому бесхозную корону:

«Не ласково встретили и другого большого поэта Д. И. Кленовского. Правда, исключительное его дарование отмечено было с самого начала Н. Н. Берберовой, потом последовало признание (“он наш”) со стороны Г. В. Иванова, писал о нем и Г. П. Струве, но все это на фоне какого-то холода и безразличия. А ведь пришел не просто талантливый, но блестящий поэт, как бы посланник погибшей царскосельской родины русской поэзии. Пришел настоящим мэтром. Я не знаю его биографии, но по сведениям, мелькнувшим в печати, первый сборник его стихов вышел еще до революции. С тех пор, до конца сороковых годов, никто о нем не знал. Вдумайтесь в это тридцатилетнее беспросветное молчание, полное чистейшего служения поэзии! А что Кленовский служил, писал, в этом нельзя сомневаться, иначе чем объяснить ту совершенную законченность зрелого мастера, артистическую тонкость и умудренность, с которыми он предстал перед нами? Правы те немногие голоса, что называют его Баратынским нашего времени. Он – гордость новой эмиграции. После смерти Георгия Иванова, я не знаю здесь, за границей, более крупного поэта».

Подобная торопливость вызвала, как принято говорить, неоднозначную реакцию. Самыми острыми и обидными для кронпринца оказались слова, произнесенные Одоевцевой. В марте 1959 года она публикует в «Русской мысли» статью «В защиту поэзии», написанную явно по следам выступлений Ульянова. В отношении претендента на трон вдова поэта высказалась достаточно ясно:

«Здесь будет уместно, хотя мне это и неприятно, разрушить миф о том, что Георгий Иванов как-то особенно горячо и восторженно принял и приветствовал Кленовского. Георгия Иванова этот миф забавлял, он пожимал плечами, не понимая, как он мог создаться. <…> Прочитав впервые стихи Кленовского, Георгий Иванов, действительно, ахнул, особенно понравился ему образ лебедя-ангела. Откуда у молодого Ди-Пи этот культурный тон, эти акмеистические приемы, эти дореволюционные манеры? “Читаю и молодею, говорил Георгий Иванов, будто сейчас 13-й год и я читаю стихи Кленовского в каком-нибудь “Альманахе Муз”. Впрочем, они и в “Аполлоне” могли бы печататься. Из него безусловно выйдет толк”. Узнав же о более, чем почтенном возрасте Кленовского, Георгий Иванов потерял к нему интерес. <…> Неумеренные и необоснованные восторги Ульянова, его желание во что бы то ни стало усадить Кленовского на “протертое кресло первого поэта”, заставили меня постараться поставить Кленовского на его место “в саду русской поэзии”, очень достойное и почтенное место. Кленовский безусловно “настоящий” поэт, безусловно “наш”, имеющий право не только войти в семью поэтов, но и играть в ней роль, как равный среди равных. <…> В том, что он не годится для занятия кресла “первого поэта”, нет ровно ничего обидного».

Явственное разочарование Иванова в Кленовском связано как раз с раскрытием фактов его биографии. Наследник царскосельской лиры оказался на три года старше Иванова, выходцем из культурной петербургской семьи. И да – его первый сборник «Палитра» вышел в 1916 году – в одно время с «Облаками» Адамовича. Наследования и «чуда» не получилось. И дело здесь не только в возрасте. В № 31 «Нового журнала» за 1952 год мы находим две поэтические подборки, помещенные рядом: Иванова и Кленовского. Вот стихотворение «наследника» о покинутой Родине:

Между нами – двери и засовы,

Но в моей скитальческой судьбе

Я служу тебе высоким словом,

На чужбине я служу – тебе.

Я сейчас не мил тебе, не нужен,

И пускай бездомные года

Все петлю затягивают туже

– Ты со мной везде и навсегда.

Как бы ты меня ни оскорбила,

Ни замучила, ни прокляла,

Напоследок пулей ни добила

Ты себя навек мне отдала.

Пусть тебя еще неволит ворог

И еще нескоро ты поймешь.

Как тебе желанен я и дорог,

Как меня жалеешь ты и ждешь.

Душное минует лихолетье,