Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

К моему удивлению, я нашел в стихах Иванова элементы внутренней и внешней подражательности. № 28 – типичный Адамович, № 59 – стопроцентный Елагин, № 610 – Оцуп, № 7Н – Одарченко, № 13 – Заболоцкий (вплоть до неправильного «заболоцкого» ударения: камбала́ вместо ка́мбала) и т. д. Кстати, этот № 13 не могу не назвать позорным…»

Заклеймив позорный № 13, Кленовский не успокоился. 21 декабря 1957 года он выговаривает Маркову по поводу его статьи в «Опытах», в которой высоко оценивается поэзия Иванова:

«Слыхал, что Вы выступили там с панегириком Георгию Иванову. Неужели и Вас эпатировал его примитивнейший (но, конечно, мастерски поданный) духовный нигилизм? Ведь Георгий Иванов – это, в сущности говоря, всего лишь роскошное издание (суперобложка, виньетки, заставки и концовки) голой советской антирелигиозной пропаганды. И даже хуже, ибо речь идет не только о религии, а о самом достоинстве человеческого “я”. Вопросы, волнующие наш ум, решаются и в отрицательном смысле не так просто, как это представляется Иванову. Во всяком случае, не с помощью полуфунта судака. Бесчисленные рыбные, овощные, мануфактурные и проч<ие> варианты ивановских “доказательств”, конечно, очень занятны и дают автору множество пикантных литературных возможностей, но сердцевина их неизменно пустая. Сказать, что ничего нет, кроме нашей будничной грязи (наличия которой никто не отрицает) – не значит еще ответить на “проклятые” вопросы. Дешевле этого ответа быть не может. И одна-единственная, небезызвестная фраза Шекспира зачеркивает этот “ответ”.

Было бы, конечно, смешно отрицать словесное и образное мастерство Иванова. Я читаю его даже с удовольствием, чисто профессиональным, вероятно: хоть и рушится здание, но красиво построено! Впрочем, не замечаете ли Вы, что И<ванов> становится подражателем? В его стихах стали мелькать и Одарченко, и Заболоцкий, и Елагин (если заинтересуетесь, могу привести разительные примеры). А как он повторяется!»

Повторяется, как мы видим, не столько Георгий Владимирович, сколько Дмитрий Иосифович, который уже говорил и по поводу Одарченко, и в отношении Заболоцкого с Елагиным. Следует полагать, что себя Кленовский числил по разряду оригинальных поэтов – без следов заимствований и цитат. Думаю, что если бы слова о голой советской антирелигиозной пропаганде дошли до Иванова, то ответ был бы составлен в энергичных русских выражениях, в которых Георгий Иванов знал толк, неоднократно демонстрируя ближним достойное словесное изобретательство.

Попинав Иванова, поэт Божьей милостью не успокоился и переключился на Одоевцеву. В феврале 1960-го Сергей Рафальский в «Новом русском слове» опубликовал статью «Последняя и первая». Публикация обрадовала Кленовского. Приведу из текста только одно предложение:

«Типичная представительница той части дореволюционной – имперской – интеллигенции, которая физически проживая в России, душой всегда была в подданстве короны иностранной – Ирина Одоевцева, попав в эмиграцию, продолжила эволюцию общеевропейской женственности (вернее – ее “фаворитного типа”) от “вамп” или “роковых женщин” конца belle époque до современной киноведетты жанра Бриджит Бардо – т. е. до героини нашей эпохи, уже окончательно вышедшей из всех границ добра и зла, с душевной пустотой, не заселенной даже призраками нас возвышающих обманов, с желаниями преимущественно материальными, с неизбежной глухой скукой и почти без особого желания ее преодолеть».

Так писать может далеко не всякий. Несмотря на всю «изощренность», кажется, что автор огромным усилием останавливает себя от простого и рвущегося изнутри желания – просто и без затей назвать Одоевцеву проституткой. Марков воспринял подобный пассаж как оскорбление. Кленовский же начал кривляться, иного слова здесь не подобрать. Из письма Маркову от 9 июня 1960 года:

«Не вдаваясь в оценку критики Рафальского, я нахожу, что в случае с Одоевцевой было весьма полезно, что она почувствовала на своей собственной шкуре, что значит для автора резкое и несправедливое (предположим, что это было так) критическое суждение. В свое время Одоевцева очень грубо расправилась с Алексеевой (одна «Хавронья» чего стоит!). Тогда за Алексееву никто не заступился, да она и не просила (прибегать к таким просьбам не очень-то красиво). Я заступиться за нее не мог, т. к. сам был пострадавшим (от Одоевцевой) лицом. Были читательские попытки это сделать, но О<доевцева> их на страницы “Рус<ской> м<ысли>” не пропустила. Теперь, когда дело коснулось ее самой, – Одоевцева молит о защите! С воспитательной точки зрения и ей же на пользу – защищать ее не следовало! Мне писал очевидец из Парижа, что, встретив Рафальского на одном из тамошних литературных вечеров, Одоевцева во всеуслышанье на него накричала, заявив, что своей статьей он “оскорбил ее как женщину и как вдову” (!!?? Д. К.). Как видите, она сама умеет постоять за себя!»

Трудно сказать, как факт того, что Одоевцева накричала на автора пасквильной статьи, свидетельствует о том, что она «умеет за себя постоять». Первые месяцы после смерти Иванова она пребывала в невероятно подавленном состоянии. Красноречивое свидетельство тому – дневниковая запись Веры Зайцевой от 9 октября 1958 года:

«Боря ездил в “Русскую мысль”. Видел там Одоевцеву – худа, грязновата, несчастна, конечно».

Да, постепенно природная живость и некоторая легкомысленность взяли свое. Но статья Рафальского вышла в «Новом русском слове», когда ощущение потери и растерянности еще никуда не ушли. Срыв, крик на Рафальского, упоминание своего «вдовства» как раз говорят именно об этом. Злорадство Кленовского еще более отвратительно на фоне елейного тона его переписки, склонности к рассуждениям на возвышенные высокоморальные темы.

Продолжается игра и в письме от 18 июля, хотя в нем и проговариваются важные вещи:

«Ваш дуэльный азарт (в отношении Одоевцевой) меня несколько ошарашил! Пахнуло каким-то “Луи каторзом”: “Маркиз! Вы оскорбили при мне женщину!” – и вот скрещиваются шпаги, летит со стола посуда, женщина с тайным восторгом следит из угла за поединком… На мой взгляд, Вы как-то смешали два понятия: 1) Одоевцева – жена восхищающего Вас поэта и 2) Одоевцева – поэт. Жену (хорошую или плохую – не будем углубляться в дебри этого вопроса!) можно, конечно, от души пожалеть и утешить, можно, скажем, материально ей помочь и т. п., но поэтесса тут совсем ни при чем! Или стихи Одоевцевой лучше оттого, что она вдова Г. Иванова?? Тут нужно какое-то разграниченье, иначе получается и странно и неубедительно. Письмо Ваше в редакцию “Н<ового> р<усского> с<лова>” я прочел уже после того, как отправил Вам предыдущее письмо, т. ч. высказаться о нем могу только сейчас. Скажу откровенно, что оно не произвело на меня приятного впечатления… Прежде всего, Вы в нем очень резки… Вы пишете в письме ко мне: “имею ли я право кого-то учить?!” – а между тем сами резко поучаете Рафальского. Уж если “не иметь права учить”, то вообще никого, не только друзей, но и врагов. Затем в Вашем письме в редакцию много,