Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Две жизни есть у русского народа,

Одна из них возносится к векам,

Ее душа – природная свобода,

Молитва Лермонтова к облакам.

Другая жизнь нависшей глыбой давит,

Полярный сон перерастает в смерть,

И беспредельной кровью меты ставит

Гигантских пятилеток круговерть.

Всем телом содрогается Россия

В кричащем ужасе концлагерей…

Все тридцать лет не мог произнести я

Достойной славы «братству октябрей!».

Я поднял тост – он одинок и жалок,

Затерт, как льдом, бездушием эпох…

Когда на волю с силой небывалой,

Лед разбивая, ринулся Восток…

Говоря о подобной поэзии, справедливо принято уклоняться от эстетических оценок, делая упор на то, что перед нами «человеческий документ», требующий совсем иного подхода. Стихотворения Бернера опубликованы в том же третьем номере «Литературного современника», что и подборка Иванова. Им предшествует редакционная врезка:

«Поистине нелепа и странна в наше время судьба отдельного человека, а в особенности – человека творческого начала. Пять лет промаяться, неизвестно почему и зачем в австрийском лагере Зальцбурга, после мрачной и причудливо страшной полосы.

Из советского заточенья – пройдя Соловки и ряд высылок, напечатав там свой фрагмент книги стихов (вся книга взята при аресте и уничтожена) – Осень мира.

В ней осмелился сказать громко:

Переживем – как-нибудь и балаган недоучек,

Переживем палачей кисти, пера и резца.

и… после большого жизненного пути – ринувшись жадно на запад – очутиться в новом плену (диписком), быть прикрепленным к месту, желая притом работать, думать, писать, верить, бороться. ВОТ И ВСЕ!»

После таких строк напечатанные ниже стихи кажутся лишними:

…Эпоха подобится взрытому бомбами

полю

И только молитва души безраздельно

тиха,

И только она охраняет с участьем

огромным,

С живой теплотою все годы скитаний

моих,

Она высекает в годах и во тьме

вероломной

Огонь в очаге и завещанный предками

стих!

Рука затекает в работе и час до рассвета,

И в даль расширяется память в родные

снега,

И дверь раскрывается настежь —

не знаю кто это,

Когда б угадать мне лицо…

его задымила пурга!

Оригинальное ритмическое деление стихотворения не способно скрыть его общей беспомощности и доморощенности. Интересно, что, рассказывая об Иванове и Бернере, редактор «Литературного современника» публикует их фотографии. Но если фотография Бернера не вызывает вопросов, то фото, на котором Троицкий стоит рядом с «писателем Г. В. Ивановым», ставит просто в тупик. На нем явно не Георгий Иванов.

Сам поэт относился к «Литературному современнику» с опасливым интересом. В письме Роману Гулю от 16–17 июля 1955 года он отмечает:

«Единственное, что я делаю, это обливаюсь холодным душем и ложусь читать уголовный роман. “Литературный Современник” Яковлева слишком тяжелая умственная пища. А Вы читали этот Ноев ковчег? Что скажете? Ульянов-то прав – троглодит так и прет со всех сторон».

Среди немногочисленных сохранившихся набросков и черновиков Иванова есть несколько абзацев, касающихся авторов «второй волны»:

«У каждого из нас это еще свежо в памяти. Первые знакомства с людьми “оттуда” – остовцами, власовцами… То в квартире эмигранта рабочего, то где-нибудь в Биаррице или Ницце, в сохранившейся с прежних времен вилле князя-рюриковича за чайным столом – сборище радостно взволнованных эмигрантов – и в центре его – дорогой гость. Рядовой или офицер Красной армии, которому все наперебой улыбаются, задают вопросы, стараются угодить…

Потом – всевозможные слухи из лагерей Ди-Пи. По большей части тревожные, часто потрясающие. Бессильное негодование позором репатриации “в исполнение ялтинского соглашения”: сопротивления, самоубийства, треск резиновых дубинок и вопли отчаяния, заглушаемые развеселой музыкой громкоговорителей. Зато, переживаемая как личное торжество, радость, когда удалось добиться отмены выдачи, спасти обреченных. Одним словом – наша “Встреча с Россией” – 1942–1945 годов. Не такая, как мечталось, не там и не так, как надеялись, но все-таки подлинная, долгожданная встреча, “нечаянная радость”…

И как, в самом деле, было тогда не поддаться охватившему русских людей подъему и волнению. Где было тогда разбираться, где реальность и где иллюзия, где искренность и где притворство, где кончается дорогая вечная Россия и начинается ненавистный С.С.С.Р? Улыбались русские лица, звучали русские голоса. Голоса и лица людей – из которых один дрался под Сталинградом, другой три месяца тому назад был в Москве, третий… Редкий русский эмигрант не испытал на себе время радостного сумбура подобных переживаний и стыдиться им этого нечего. Стыдно скорее тем, кто за четверть века так “обапатридился” и погряз в “своем арондисмане”, что хоть ненадолго чувств этих не испытал».

Иванов, описывая этот «конфетный», если так можно назвать, период знакомства «старой» эмиграции с «новой», без сомнения, передает собственный опыт. Увы, время радостного знакомства и обмена любезностями подходит к концу. Взгляд трезвеет, становится строже и видит то, чего ранее не замечал. Или не хотел замечать:

«Но время идет. Медовый месяц – встречи новой и старой эмиграции – давно кончился. И для тех и для других давно наступили унылые общеэмигрантские будни. То, что человек, сидящий с нами за одним столом, ходит по <одним с нами улицам, не могло не привести к тому, что> между ними “новыми” и нами “старыми” само собой установилось естественное равенство. Равенство и в житейском бесправии, беззащитности, неуверенности в завтрашнем дне. И в том что, несмотря на эту грустную житейскую долю, объединяет нас всех не в обезличенную толпу “перемещенных лиц”, как этого добивается Сталин и хотели бы многие иностранные “друзья России”, а в ее противоположность – антисоветскую эмиграцию – живой укор эгоизму и низости “цивилизованного мира”, бельмо на глазу Политбюро.

В сущности, Русская Эмиграция в духовном плане представляет собой своего рода идеальную демократию, где свобода <пропуск> допустим, всякое бывает – трижды искренен, не заинтересован, перешагнул через волосок Рубикона, его не заметив. Дело кончено. Закон нарушен. Возврата обратно нет. Он автоматически выбыл из строя защитников вечной России, ее традиции и культуры, автоматически стал в ряды ее злейших врагов и автоматически вольно или невольно, сознательно или бессознательно – это безразлично, воюет во имя Зла.

Волосок, граница, повторяю, очень тонок. Почти паутинка, почти незаметно глазу. Иные, перешагнув его, не замечают этого. Иные, напротив, решившись перешагнуть, делают сознательно роковой шаг, наваждение, тянувшееся несколько лет, бесследно прошло. Писатель остался тем, что всегда был – стопроцентно антибольшевиком. И в то же время иная статейка, иное сочетание слов, просто иногда стилистический оборот… И