Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Я смотрю на дело так: я не искал сотрудничества в “Лит. Совр.” и назвав Вам мой гонорар отнюдь не настаивал на том, [чтобы] Вы у меня за эти деньги приобрели стихи. Согласие на мои условия и предложение прислать стихи – исходило от Вашей редакции по ее инициативе – я о себе не напоминал и своего сотрудничества сам не предлагал. Каковы бы ни были Ваши отношения с Завалишиным в настоящее время, обращаясь ко мне, он был членом Вашей редакции и редакция отвечает за обязательства взятые на себя от ее имени одним из членов редакционной коллегии.

Так я смотрю на это дело и так бы разумеется взглянул бы на него любой русский писатель в дореволюционную эпоху и в эмиграции “первого призыва”. Советская литературная этика, конечно, мне незнакома – но я полагаю, что и “новая эмиграция” по одному тому факту, что она стала эмиграцией, должна руководиться тем же неписанным кодексом уважения к старшим и соблюдения того, что обещали – который от Пушкина до Гумилева был основой русских литературных нравов. И, повторю – личное впечатление от нашей единственной встречи – идет вразрез с тем незаслуженным мной невниманием, которое я, печатающийся с 1910 года и с 1913 года бывший тоже членом коллегии “Аполлона” – которое я с недоумением и – не скрою – с горечью испытал от журнала русской литературной молодежи…

Я не читаю Вам нотации, дорогой Б. А., я просто дружески-откровенно пишу то, что думаю. Если Вы желаете, это досадное – уверен, что столь же досадное и для Вас – недоразумение ликвидировать, ответьте мне, без задержки, либо с приложением чека на следуемые мне 25 долларов, либо с указанием, где и как я могу их получить. Это единственное “объяснение”, которое я хотел бы от Вас получить и, надеюсь, получу. Тогда с удовольствием напишу Вам и свои впечатления от Вашего журнала (но уж пришлите и № 1) и, возможно, непосредственный с Вами и без всяких экивоков – договор о моем участием [так] в Л. С. не в качестве гастролера, а постоянного сотрудника».

В конце письма Иванов дипломатично хвалит журнал, указав для равновесия на частные ошибки – проблемы с авторскими правами на тексты иностранных авторов. Главный редактор отвечает примирительно, хотя и в несколько фамильярном тоне:

«Многоуважаемый г-н Иванов.

Так же, к большому сожалению, не знаю Вашего отчества. Если можно – черкните, для того, чтобы в будущем изменить сухое и холодное обращение. Ваше письмо от 11 февраля нами получено. Мне совершенно понятны Ваше [так!] “недоумения”, которые у Вас возникли в ходе Ваших взаимоотношений с “Литературным современником”.

Следует коротко объяснить, что Завалишин в настоящий момент в журнале не работает. Человек он, несомненно, способный, но дошедший до той крайней грани богемы, когда человек начинает терять чувство ответственности. Переписка с авторами была мной передоверена ему, и сейчас, к большому сожалению, очень много приходится исправлять».

Финальная часть письма, несомненно, пришлась по вкусу поэту. В ней речь идет не только о деньгах:

«Прежде всего, разрешите искренне поблагодарить за Ваше согласие участвовать в журнале. Во-вторых, как бы и при каких условиях нашим сотрудником ни даны были бы обязательства, мы должны их выполнить, и я только очень прошу извинить меня за то, что оплату я смогу произвести только в марте м-це, ибо только тогда буду иметь деньги.

В своем письме Вы пишете, что могли бы дать материал для того, чтобы он был полнее, без дополнительной оплаты. Если Вы считаете это возможным, мы будем рады получить от Вас дополнительный материал».

Можно считать, что мир был восстановлен. Помимо обещания разрешить денежный вопрос, прозвучали слова, выражающие уважение к Иванову.

Переписка с редакцией журнала возобновляется после выхода № 3 «Литературного современника» в 1952 году, где напечатаны четыре стихотворения Иванова. В них – ощущение распада, которое преследовало поэта тридцать лет:

Просил. Но никто не помог.

Хотел помолиться. Не мог.

Вернулся домой – ну, пора.

Не ждать же еще до утра!

И воспомнил несчастный дурак,

Пощупав – крепка ли петля,

С отчаяньем прыгая в мрак

– Не то, чем прекрасна земля.

А только какой-то кабак,

Лакея засаленный фрак,

Цыганское тра ля ля ля…

Опубликовано было именно так – «воспомнил». Трудно назвать это даже обычной опечаткой, лишний слог элементарно ломает строку. Безусловно, Иванова подобное оскорбило, но в публикации присутствовал еще более возмутительный момент, который не мог остаться без ответа:

«Многоуважаемый Борис Александрович,

Подтверждаю получение от Вас перевода на 8384 фр. Я напомнил Вам о гонораре – получение которого я – как Вам известно – ждал больше года, уже получив его. Это объясняется тем, что на корешке перевода стояла только фамилия (очевидно) банковского чиновника и больше ничего и т. к. я время от времени получаю то оттуда, то отсюда, подобные мелкие суммы из-за [нрзб] я не мог знать, что деньги эти посланы Вами. В обычной литературной практике – б. м. отмененной в СССР – контора или редакция сопровождает подобные переводы письмом. Тем более в случаях (правда в той же практике крайне редких) когда [так] присылка столь “запоздавших” денег.

Но не только это: до сих пор я не получил N журнала, где напечатаны мои стихи. Между тем мне сообщили, что они обозначены “Из стихов 1921 г.”! Надеюсь, что мой корреспондент ошибся. Но т. к. я тоже, несмотря на обещания и Ваше, и Завалишина не получал и не держал корректуры, то все возможно!.. Покорно прошу Вас во всяком случае прислать мне сейчас же этот экземпляр. Резюмирую: не понимаю, чем я заслужил со стороны Вашей редакции столь невнимательное, попросту говоря, невежливое отношение? Я не навязывался Вам в сотрудники – наоборот Вы мне это предложили. Нельзя сказать, что я был и нетерпелив насчет гонорара. Если Вы сохранили мои письма – перечтите их – Вы убедитесь, что они не только корректны, но и дружественны и лично к Вам, и к “Литературному современнику”. Б. м. нравы переменились и Вы придерживаетесь неизвестных мне нaвыков, принятых, скажем, в Госиздате? Но тогда напомню, что ни в эмиграции, ни [в] иностранном литературном мире по сей день эти навыки неприняты и неуместны».

Поэт осознавал, что для «второй волны» – он литературный реликт. Знакомство с Блоком и дружба с Гумилевым не только не сближали его с молодым поколением, а наоборот, – отодвигали в область преданий и мифов – почетных, внешне значительных, но для