Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

…А в Пономареве все еще полыхали дымками выстрелы: вешенские, каргинские, боковские, краснокутские, милютинские казаки расстреливали казанских, мигулинских, раздорских, кумшатских, баклановских казаков…

Яму набили доверху. Присыпали землей. Притоптали ногами. Двое офицеров, в черных масках, взяли Подтелкова и Кривошлыкова, подвели к виселице.

Подтелков мужественно, гордо подняв голову, взобрался на табурет, расстегнул на смуглой толстой шее воротник сорочки и сам, не дрогнув ни одним мускулом, надел на шею намыленную петлю.

– Дозвольте перед смертью последнее слово сказать, – попросил Подтелков.

– Говори!

– Просим! – закричали фронтовики.

Подтелков повел рукой по поредевшей толпе:

– Глядите, сколько мало осталось, кто желал бы глядеть на нашу смерть. Совесть убивает! Мы за трудовой народ, за его интересы дрались с генеральской псюрней, не щадя живота, и теперь вот гибнем от вашей руки! Но мы вас не клянем!.. Вы – горько обманутые! Заступит революционная власть, и вы поймете, на чьей стороне была правда. Лучших сынов тихого Дона поклали вы в эту яму…

Поднялся возрастающий говор, голос Подтелкова зазвучал невнятней. Воспользовавшись этим, один из офицеров ловким ударом выбил из-под ног Подтелкова табурет. Все большое грузное тело Подтелкова, вихнувшись, рванулось вниз, и ноги достали земли. Петля, захлестнувшая горло, душила, заставляла тянуться вверх. Он приподнялся на цыпочки, упираясь в сырую притолоченную землю большими пальцами босых ног, хлебнул воздуха и, обводя вылезшими из орбит глазами притихшую толпу, негромко сказал:

– Ишо не научились вешать… Кабы мне пришлось, уж ты бы, Спиридонов, не достал земли…

Изо рта его обильно пошла слюна. Офицеры в масках и ближние казаки затомашились, с трудом подняли на табурет обессилевшее тяжелое тело.

Кривошлыкову не дали окончить речь: табурет вылетел из-под ног, стукнулся о брошенную кем-то лопату. Сухой мускулистый Кривошлыков долго раскачивался, то сжимаясь в комок так, что согнутые колени касались подбородка, то вновь вытягиваясь судорогой… Он еще жил в конвульсиях, еще ворочал черным, упавшим на сторону языком, когда из-под ног Подтелкова вторично вырвали табурет.

Вновь грузно рванулось вниз тело, лопнул на плече шов кожаной куртки, и опять кончики пальцев достали земли. Толпа казаков немо охнула. Некоторые, крестясь, стали расходиться. Столь велика была наступившая растерянность, что с минуту все стояли как завороженные, не без страха глядя на чугуневшее лицо Подтелкова.

Но он был безмолвен, горло смыкнула петля. Он только поводил глазами, из которых ручьями падали слезы, да, кривя рот, пытаясь облегчить страдания, весь мучительно и страшно тянулся вверх.

Кто-то догадался: лопатой начал подрывать землю. Спеша, рвал из-под ног Подтелкова комочки земли, и с каждым взмахом все прямее обвисало тело, все больше удлинялась шея, и запрокидывалась на спину чуть курчавая голова. Веревка едва выдерживала шестипудовую тяжесть; потрескивая у перекладины, она тихо качалась, и, повинуясь ее ритмическому ходу, раскачивался Подтелков, поворачиваясь во все стороны, словно показывая убийцам свое багрово-черное лицо и грудь, залитую горячими потоками слюны и слез» (V, гл. 30).

Эти картины смертей, казней, убийств сопровождают читателя уже на всех страницах романа.

В самый разгар Вешенского восстания Григорий Мелехов и его верный вестовой Прохор Зыков заехали в имение помещиков Листницких – Ягодное – где Григорий жил когда-то с Аксиньей и работал кучером у отставного генерала. Совсем недавно здесь побывали красноармейцы. Имение было разграблено, коневод – старик Сашко – убит, и Григорий с Прохором его похоронили. Но и вокруг имения лежали трупы убитых.

Даже после Гражданской войны на опустевшем Дону и в Донском крае обильно льется кровь, и в банды сбиваются уже вернувшиеся в родные станицы казаки, воевавшие на стороне Красной Армии. Григорий бросает оружие и идет домой. Он больше не может воевать. Но мы понимаем, страдания Донского края не прекращаются с окончанием романа.

Раздел VI. Любовь на страницах романа «Тихий Дон»

Любовь Григория Мелехова и Аксиньи Астаховой – это одна из главных пружин и сюжетных линий романа «Тихий Дон», об этом я уже писал выше. Любовь и эротика в целом занимают значительное место в «Тихом Доне». И если одни критики называли этот роман книгой с некрофильским оттенком, то другие критики говорили о нем, как об эротическом романе. Но это большое преувеличение. Литература во всем мире давно уже пошла гораздо дальше в изображении любви, чем мог себе позволить автор «Тихого Дона». Если смерть и убийства показаны читателю в романе с откровенным натурализмом и вызывающими ужас подробностями, то в сценах любви автор обычно очень деликатен и сдержан.

Роман начинается с рассказа о необычной любви деда Григория казака Прокофия и привезенной им из похода турчанки.

«Пленная турчанка сторонилась родных Прокофия, и старик Мелехов вскоре отделил сына. В курень его не ходил до смерти, не забывая обиды.

Прокофий обстроился скоро: плотники срубили курень, сам пригородил базы для скотины и к осени увел на новое хозяйство сгорбленную иноземку-жену. Шел с ней за арбой с имением по хутору – высыпали на улицу все от мала до велика. Казаки сдержанно посмеивались в бороды, голосисто перекликались бабы, орда немытых казачат улюлюкала Прокофию вслед; но он, распахнув чекмень, шел медленно, как по пахотной борозде, сжимал в черной ладони хрупкую кисть жениной руки, непокорно нес белесочубатую голову – лишь под скулами у него пухли и катались желваки, да промеж каменных, по всегдашней неподвижности, бровей проступил пот.

С той поры редко видели его в хуторе, не бывал он и на майдане. Жил в своем курене, на отшибе Дона, бирюком. Гутарили про него по хутору чудное. Ребятишки, пасшие за прогоном телят, рассказывали, будто видели они, как Прокофий вечерами, когда вянут зори, на руках носил жену до Татарского, ажник, кургана. Сажал ее там на макушке кургана, спиной к источенному столетиями ноздреватому камню, садился с ней рядом, и так подолгу глядели они в степь. Глядели до тех пор, пока истухала заря, а потом Прокофий кутал жену в зипун и на руках относил домой. Хутор терялся в догадках, подыскивая объяснение таким диковинным поступкам, бабам за разговорами поискаться некогда было!» (I, гл. 1).

Многие критики выделили в романе в первую очередь не тему любви, а тему эроса, эротики, некий «основной инстинкт». Светлана Семеко, на статью которой я уже ссылался, писала:

«Именно страстность, мощная, почти звериная эротичность, жизненная энергетика объединяет Григория с Аксиньей – прежде всего на глубинно-натуральном уровне темперамента. Это два великолепных природных экземпляра казака и казачки, причем с ярко выраженным обратным и оттого особенно притягательным половым признаком: он – воплощение мужественности (диковатая красота черных горящих глаз, густых разлетных бровей, коршунячьего носа, упругого, сильного тела с густо поросшей шерстью грудью…), – она женственности, магнетической притягательности, прелести. Не тепл, а горяч Григорий во всем: в типе эмоциональности, в порывистых реакциях, в неистовых вспышках гнева, в боевой лихости, в любви. (“Черт бешеный”, “истованный черкесюка” – брат Петро о нем.) Аксинью тоже сопровождает образ жара, огня (“жгла его полымем черных глаз”), эротической неистовости (“А и люта же, братцы, баба! На Степке-то рубаху хоть выжми… Прикипела к лопаткам! Выездила она его, в мылу весь…”). При всей огневой доминанте ее эротической натуры не чужда ей и такая податливая, ласковая, преимущественно женская стихия, как вода, влага (“влажные черные глаза”, “в глазах Аксиньи, увлажненных и сияющих…” – тут к концу романа появляется еще и свет).

Аксинья естественна, не зажата и моментами даже бесстыдна в своих желаниях, в проявлениях своей чувственной природности – это неотразимо и зажигает мужчин»[351].

Однако автор избегает каких-либо откровенных эротических сцен и останавливается там, где было принято останавливаться в русской литературе. Вот, например, первая сцена любви Григория и Аксиньи:

«В полночь Григорий крадучись подошел к стану, стал шагах в десяти. Пантелей Прокофьевич сыпал на арбу переливчатый храп. Из-под пепла золотым павлиньим глазком высматривал незалитый с вечера огонь.

От арбы оторвалась серая укутанная фигура и зигзагами медленно двинулась к Григорию. Не доходя два-три шага, остановилась. Аксинья. Она. Гулко и дробно сдвоило у Григория сердце; приседая, шагнул вперед, откинув полу зипуна, прижал к себе послушную, пылающую жаром. У нее подгибались в коленях ноги, дрожала вся, сотрясаясь, вызванивая зубами. Рывком кинул ее Григорий