Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

«Не лазоревым алым цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь.

С лугового покоса переродилась Аксинья. Будто кто отметину сделал на ее лице, тавро выжег. Бабы при встрече с ней ехидно ощерялись, качали головами вслед, девки завидовали, а она гордо и высоко несла свою счастливую, но срамную голову.

Скоро про Гришкину связь узнали все. Сначала говорили об этом шепотом, – верили и не верили. Но после того как хуторской пастух Кузька Курносый на заре увидел их возле ветряка, лежавших под неярким светом закатного месяца в невысоком жите, мутной пробойной волной покатилась молва» (I, гл. 10).

Среди кустов и трав донской степи проводит Аксинья и свои последние дни:

«У самой подошвы буерака он выбрал небольшую полянку, сказал:

– Тут и будет наш стан, располагайся, Ксюша!

Григорий расседлал коней, стреножил их, положил под куст седла и оружие. Обильная густая роса лежала на траве, и трава от росы казалась сизой, а по косогору, где все еще таился утренний полумрак, она отсвечивала тусклой голубизной. В полураскрытых чашечках цветов дремали оранжевые шмели. Звенели над степью жаворонки, в хлебах, в душистом степном разнотравье, дробно выстукивали перепела: “Спать пора! Спать пора! Спать пора!”. Григорий умял возле дубового куста траву, прилег, положив голову на седло. И гремучая дробь перепелиного боя, и усыпляющее пение жаворонков, и теплый ветер, наплывавший из-за Дона с неостывших за ночь песков, – все располагало ко сну. Кому-кому, а Григорию, не спавшему много ночей подряд, пора было спать. Перепела уговорили его, и он, побежденный сном, закрыл глаза. Аксинья сидела рядом, молчала, задумчиво обрывая губами фиолетовые лепестки пахучей медвянки.

– Гриша, а никто нас тут не захватит? – тихо спросила она, коснувшись стебельком цветка заросшей щеки Григория.

Он с трудом очнулся от дремотного забытья, хрипло сказал:

– Никого нету в степи. Зараз же глухая пора. Я усну, Ксюша, а ты покарауль лошадей.

Возле кустов на солнцепеке росли душистые пестрые цветы. Аксинья нарвала их большую охапку, осторожно присела неподалеку от Григория и, вспомнив молодость, стала плести венок. Он получился нарядный и красивый. Аксинья долго любовалась им, потом воткнула в него несколько розовых цветков шиповника, положила в изголовье Григорию.

Часов в девять Григорий проснулся от конского ржания, испуганно сел, шаря вокруг себя руками. Ища оружие.

– Никого нету, – тихо сказала Аксинья. – Чего ты испужался?

Григорий протер глаза, сонно улыбнулся.

– Приучился по-заячьи жить. Спишь и во сне одним глазом поглядываешь, от каждого стука вздрагиваешь… От этого, девка, скоро не отвыкнешь. Долго я спал?

– Нет. Может, ишо уснешь?

– Мне надо сутки подряд спать, чтобы отоспаться как следует. Давай лучше завтракать. Хлеб и нож у меня в седельных сумках, достань сама, а я пойду коней напою» (VIII, гл. 15).

Пейзажи земледельца и воина

Конечно, в романе много и таких описаний природы, которые в литературе принято называть «пейзажами». Но и эти пейзажи необычны – мы видим природу не глазами городского человека, а глазами казака-земледельца. Вот несколько примеров: «Отягощенную вешней жарой землю уже засевали первые зерна дождя». «Дремотно вызванивал по брезентовой крыше будки сеянный на сито дождь». «Небо, выстиранное дождем, строго и ясно».

А вот картины грозы на Дону: «Начали густеть за Доном тучи, лопались сухо и раскатисто громовые удары, но не падал на землю, пышущую горячечным жаром, дождь, вхолостую палила молния, ломая небо на остроугольные голубые краюхи». Или еще: «Небо нахмурилось. Молния наискось распахала взбугренную черноземно-черную тучу, долго копилась тишина, и где-то далеко предупреждающе громыхал гром. Ядреный дождевой сев начал приминать травы».

Вот весеннее утро в марте 1914 года: «Ласковым телком притулялось к оттаявшему бугру рыжее потеплевшее солнце, и земля набухала на меловых мысах, залысинами стекавших с обдонского бугра, малахитом зеленела ранняя трава». О рассвете автор пишет: «На сизом пологе неба доклевывал краснохвостый рассвет звездное просо».

Но как только начинается мировая война, а затем и гражданская, пейзажи «Тихого Дона» меняются. Картины прекрасной и вечной природы не противопоставляются безобразию, происходящему на земле. Напротив, природа как бы соучаствует в сражениях, и это позволяет еще сильнее подчеркнуть отвращение автора к насилию и войне. Мы читаем в романе: «По-вдовьему… усмехалось обескровленное солнце»; «Большая Медведица лежит сбоку Млечного пути, как опрокинутая повозка с косо вздыбленным дышлом»; «Григорий пробрался в лес, торчавший позади окопов седой щетиной на черном черепе»; «лист от черенка наливался предсмертным багрянцем, и издали похоже было, что деревья в рваных ранах»; «Обращенная к востоку сторона его будто кровоточила»; «на месяц бинтом легло облако»; «ветер безжалостно сорвал с месяца хлопчатый бинт тучи»; «над местечком в выси – рубленой раной желтый развал молодого месяца»; «лунный свет струился желтой гнойной сукровицей» и т. д.

Не радостны и не светлы пейзажи 1917 года, третьего года войны: «Над намокшей в крови Беларусью скорбно слезились звезды» (V, гл. 8). Тревожны и донские пейзажи, казачий мир разладился.

«Там, наверху, тихий ветерок лишь слегка подталкивал тучи, сплавляя их на запад, а над хутором, над темно-зеленой равниной Дона, над голыми лесами бил он мощными струями, гнул вершины верб и тополей, взрыхлял Дон, гнал по улицам табуны рыжих листьев. На Христоненном гумне взлохматился плохо свершенный скирд пшеничной соломы, ветер, вгрызаясь, подрыл ему вершину, свалил тонкую жердь и вдруг, подхватив золотое бремя соломы, как на навильнике, понес его над базом, завертел над улицей и, щедро осыпав пустую дорогу, кинул ощетиненный ворох на крышу куреня Степана Астахова».

Последний вечер в своей жизни красногвардейцы Подтелкова видят в апреле 1918 года в очень тревожных тонах:

«На западе густели тучи. Темнело. Где-то далеко-далеко, в полосе Обдонья вилась молния, крылом недобитой птицы трепыхалась оранжевая зарница. В той стороне блекло светилось зарево, принакрытое черной полою тучи. Степь, как чаша, до краев налитая тишиной, таила в складках балок грустные отсветы дня. Чем-то напоминал этот вечер осеннюю пору. Даже травы, еще не давшие цвета, излучали непередаваемый запах тлена» (V, гл. 28).

Жизнь природы

Природа не только оттеняет события в жизни донских казаков и всех других людей на Дону. Она и сама живет своей жизнью, независимой от людей. Это подчеркивается и глаголами, и прилагательными – «горюнился лес», «по-вдовьему усмехалось солнце», «синева неба была отталкивающе чиста, горделива», «ольха крикливо зеленела» и т. д. Живет своей жизнью даже снежный сугроб. Мы читаем в романе: «Зимою над крутобережным скатом Обдонской горы, где-нибудь над выпуклой хребтиной спуска, именуемого в просторечье “тиберем”, кружат, воют знобкие зимние ветры. Они несут с покрытого голызинами бугра белое крошево снега, сметают его в сугроб, громоздят в пласты. Сахарно-искрящаяся на солнце, голубая в сумерки, бледно-сиреневая по утрам и розовая на восходе солнца – повиснет над обрывом снежная громадина. Будет она, грозная безмолвием, висеть до поры, пока не подточит ее из-под исподу оттепель или, обремененную собственной тяжестью, не толкнет порыв бокового ветра. И тогда, влекомая вниз, с глухим и мягким гулом низринется она, сокрушая на своем пути мелкорослые кусты терновника, ломая застенчиво жмущиеся по склону деревца боярышника, стремительно влача за собой кипящий, вздымающийся к небу серебряный подол снежной пыли…» (VI, гл. 50).

Вот как видится хуторским казакам и автору романа летняя гроза 1912 года: «К вечеру собралась гроза. Над хутором стала бурая туча. Дон, взлохмаченный ветром, кидал на берега гребнистые чистые волны. За левадами палило небо сухая молния, давил землю редкими раскатами гром. Под тучей, раскрылатившись, колесил коршун, его с криком преследовали вороны. Туча, дыша холодком, шла вдоль по Дону, с запада. За займищем грозно чернело небо, степь выжидающе молчала. По хутору хлопали закрываемые ставни, от вечерни, крестясь, спешили старухи, на плацу колыхался серый столбище пыли, и отягощенную вешней жарою землю уже засевали первые зерна дождя» (I, гл. 4).

Даже самая обычная картинка хутора Татарского наполнена каким-то скрытым смыслом. «Возвращались часов в девять. Небо кутала желто-рудая мгла. Плясал по Дону ветер, гриватил волны. На берегу безлюдно, припудренные меловой пылью огородные плетни над Доном изнывали, опаленные горячим ветром, поили воздух