Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Это постоянно – солнце и облака, тучи, ветер, но это можно смотреть и читать постоянно, как переходя от одной картины Шишкина или Айвазовского к другой. Везде лес и море, но какие они разные! Вот еще – лето 1918, первые стычки казачьих отрядов с красноармейцами: «С утра нещадно пекло солнце. В буром мареве кипятилась степь. Позади голубели меловые отроги прихоперских гор, шафранным разливом лежали пески. В лесу и то не осталось прохлады, парная висела духота, и крепко пахло дождем» (VI, гл. 2, дальше я уже цитировал выше). Или еще: «Из-за холма перлось солнце».

И в самом конце романа. Смерть Аксиньи: «Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они не надолго. Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено.

В дымной мгле суховея вставало над яром солнце. Лучи его серебрили густую седину на непокрытой голове Григория, скользили по бледному и страшному в своей неподвижности лицу. Словно пробудившись от тяжкого сна, он поднял голову и увидел над собой черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца» (VIII, гл. 18).

Словами о солнце, об огромном мире, сияющем под холодным солнцем, и кончается весь роман.

Эти описания природы и солнца можно цитировать на многих страницах. Вот Наталья, едва поправившись от тифа, идет на могилу деда Гришаки:

«Над Доном наволочью висел туман. Солнце еще не всходило, но на востоке багряным заревом полыхала закрытая тополями кромка неба, и из-под тучи уже тянуло знобким предутренним ветерком.

Перешагнув через поваленный, опутанный повиликой плетень, Наталья вошла в свой сад. Прижимая руки к сердцу, остановилась возле свежего холмика земли.

Сад буйно зарастал крапивою и бурьяном. Пахло мокрыми от росы лопухами, влажной землей, туманом. На старой засохшей после пожара яблоне одиноко сидел нахохлившийся скворец. Могильная насыпь осела. Кое-где между комьями ссохшейся глины уже показались зеленые жальца выметавшейся травы.

Потрясенная нахлынувшими воспоминаниями, Наталья молча опустилась на колени, припала лицом к неласковой, извечно пахнущей смертным тленом земле…» (IV, гл. 4).

«Пленных пригнали в Татарский часов в пять дня. Уже близки были быстротечные весенние сумерки, уже сходило к закату солнце, касаясь пылающим диском края распростертой на западе лохматой сизой тучи» (VI, гл. 58).

«Солнце смолило исступленно» (VI, гл. 8).

«Едва лишь солнце малиновой росшивью, золотым позументом начинало узорить восток, вскакивал, умывался, спешил к коню» (VI, гл. 17).

Солнце может быть белым, золотым, черным, но чаще оно оранжевое – «оранжевый абрикос» (II, гл. 7) или рыжее.

«Солнце приметно порыжело, слиняла на нем немощно-желтая окраска. Ости солнечных лучей стали ворсистей и уже покалывали теплом» (VI, гл. 37).

Столь же богаты и разнообразны в романе описания луны.

«Минут пять Григорий ехал с Прохором мимо прикладков соломы и сена, потом, по голому, стеклянно-звонкому вишневому саду. В небе, налитая синим, косо стояла золотая чаша молодого месяца, дрожали звезды, зачарованная ткалась тишина, и далекий собачий лай да хрусткий чок конских копыт, не нарушая, только подчеркивали ее. Сквозь частый вишенник и разлапистые ветви яблонь желто засветился огонек, на фоне звездного неба четкий возник силуэт большого, крытого камышом куреня. Прохор, перегнувшись в седле, услужливо открыл скрипнувшую калитку. Около крыльца, в замерзшей луже, колыхался отраженный месяц» (VI, гл. 41).

Месяц сопровождает и Мишку Кошевого:

«Мишка Кошевой и Валет только на вторую ночь вышли из Каргинской. Туман пенился в степи, клубился в балках, ник в падинах, лизал отроги яров. Опушенные им, светлели курганы. Кричали в молодой траве перепела.

Да в вышине, в небесной крепи, плавал месяц, как полнозрелый цветок кувшинки в заросшем осокой и лещуком пруду.

Шли до зари. Выцвели уже Стожары. Пала роса. Близился хутор Нижне-Яблоновский. И вот тут-то, в трех верстах от хутора, на гребне догнали их казаки. Шесть всадников шли за ними, топча следы. Кинулись было Мишка с Валетом в сторону, но трава низка, месяц светел…» (V, гл. 31).

«Над Татарским сизые стояли сумерки. Где-то на разливе полой воды тревожно гагакали казарки. Немощно бледный месяц вставал из-под обдонских тополей. На воде лежала волнующая рябью зеленоватая стежка лунного света. Со степи еще засветло вернулся табун. По базам мычали не наевшиеся молодой зеленки коровы. Аксинья не стала доить свою корову. Она выгнала из закута белоноздрового телка, припустила его к матери, и телок жадно прирос губами к тощему вымени, вертя хвостом, напряженно вытянув задние ноги» (VI, гл. 50).

«Месяц выходил тихо и кособоко, как инвалид по лестнице» (V, гл. 12).

«В просветы на миг выглядывал пологий месяц, и снова тучевой наволочью крылось небо» (VI, гл. 60).

«Степь лежала покрытая голубоватым дымчатым куревом. Из-за обдонского бугра вставал багровый месяц. Он скупо светил, не затмевая фосфорического света звезд» (VI, гл. 25).

Таких же разных описаний луны в романе десятки.

Трава и цветы донской степи

Названия деревьев мы все знаем, и русские писатели их не путали. Но кто знал название трав, – а их ведь много больше, чем названий деревьев? Но для казака трава – это корм скоту, это лекарство от разных болезней и для человека и для коня. Автор «Тихого Дона» знает флору своего края не хуже ботаника и постоянно демонстрирует это.

В пейзажах польских или румынских автор «Тихого Дона» пишет просто о травах – «розовели травы», «трава была примята» и т. д. Но в пейзажах Дона каждая трава и каждый цветок имеют имя.

«Степан шел возле брички, плетью сбивая головки придорожного татарника» (I, гл. 13).

«Не лазоревым алым цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь» (I, гл. 10).

Множество разных трав встречаем мы уже на первых страницах романа.

«В степи за хутором стыла прозрачная тишина. За толокой, за сутулым бугром расчесывали землю плугами, свистали погонычи, а тут – над шляхом – голубая проседь низкорослой полыни, ощипанный овечьими зубами придорожный донник, горюнок, угнутый в богомольном поклоне, да звонкая стеклянная стынь холодеющего неба, перерезанная летающими нитями самоцветной паутины» (I, гл. 5).

И на самых последних страницах романа: «Ранней весною, когда сойдет снег, и подсохнет полегшая за зиму трава, в степи начинаются весенние палы. Потоками струится подгоняемый ветром огонь, жадно пожирает он сухой аржанец, взлетает по высоким будыльям татарника, скользит по бурым верхушкам чернобыла, стелется по низинам… И после долго пахнет в степи горькой гарью от выжженной и потрескавшейся земли. Кругом весело зеленеет молодая трава, трепещут над нею в голубом небе бесчисленные жаворонки, пасутся на кормовитой зеленке пролетные гуси, и вьют гнезда осевшие на лето стрепета. А там, где прошлись палы, зловеще чернеет мертвая, обуглившаяся земля. Не гнездует в ней птица, стороной обходит ее зверь, только ветер, крылатый и быстрый, пролетает над нею и далеко разносит сизую золу и едкую темную пыль. Как выжженная палами степь, черна стала жизнь Григория» (VIII, гл. 18).

Перечисляет автор все травы и коренья, которые используют для лечения лошадей: в Ягодном у деда Сашки «высоко на стенках конюшни висели сушеные пучки разнолистной травы: яровик – от запала, змеиное око – от укуса гадюки, чернолист – от порчи ног, неприметная белая травка, растущая в левадах у корней верб – от надрыва, и много других неведомых трав от разных лошадиных недугов и хвори» (II, гл. 14).

Любая степная трава дорога автору – и бурьян, и низкорослая полынь, и цветок-татарник, и ковыль, который то «молитвенно клонится», то одевает степь «на многие версты колышащимся серебром». Заметное место занимает трава и на кухне у казачек.

О коне – «Конь тянулся к траве, пробовал ветку донника, желтый венчик сурепки, кустик горчука» (VI, гл. 59).

Конечно, называет автор «по имени» и все виды донских кустов и деревьев.