Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

немцев с Дона и отставки генерала П. Краснова Ф. Крюков поддержал и нового Донского атамана А. Богаевского и еще активнее стал участвовать в донской печати. В конце мая Крюков написал новое воззвание к борющимся казакам: «Час возмездия недалек. Вспыхнет ретивое сердце казацкое. Загорится огнем святого отмщения, закипит молодецкая кровь, вспомнит удаль былых времен и могучим напором прорвет красную плотину за Донцом. И тогда все узнают грозную тяжесть руки казацкой. Узнают и до седьмого колена не забудут»[357]. Не по литературному стилю, но по содержанию это воззвание очень сходно с теми мыслями, которые автор «Тихого Дона» вложил в голову Григория Мелехова, мчавшегося из своего укрытия, чтобы примкнуть к восставшим: «Пути казачества скрестились с путями безземельной мужичьей Руси, с путями фабричного люда. Биться с ними насмерть. Рвать у них из под ног тучную донскую, казачьей кровью политую землю. Гнать их, как татар, из пределов области! Тряхнуть Москвой, навязать ей постыдный мир! На узкой стежке не разойтись, – кто-нибудь кого-нибудь, а должен свалить» (VI, гл. 28).

Уже в начале четвертой книги «Тихого Дона» дается описание боев за станицу Усть-Медведицкую, в которой вместе с дивизией генерала Фицхелаурова принимает участие и повстанческая дивизия Григория Мелехова. Где-то рядом сражался и Федор Крюков. В сентябре 1919 года он снова ушел на фронт и принимал участие в боях за станицу Усть-Медведицкую, которая несколько раз переходила из рук в руки. При отступлении с Дона в самом конце 1919 года Ф. Д. Крюков уходил из Новочеркасска на Кубань не только как сотрудник «Донских ведомостей» или как секретарь Войскового Круга, но и как казачий офицер. В некрологе по поводу его смерти С. Сватиков в газете «Утро Юга» писал: «Когда волна красных надвинулась на Дон, Федор Дмитриевич покинул парламентскую работу и пошел в ряды войск. Он не пожелал остаться в тылу – никто не должен упрекать нас за то, что мы только звали в бой, а сами остались в тылу, – говорил он. Ф. Д. не покинул ряды армии и в тяжелую эпоху отхода с родной территории Дона»[358].

При отступлении с Дона Крюков тяжело заболел и умер. Он был похоронен в районе станицы Новокорсунской на окраине одного из хуторов у стен какого-то женского монастыря. Его могила позже так и не была найдена. Не была найдена и та часть архива Крюкова за 1917–1919 годы, которую он вез с собой, и которая после его смерти осталась на попечении его сестры Марии Дмитриевны.

Ф. Д. Крюков задумывался над каким-то большим произведением о судьбе казачества. Еще в начале лета 1917 года он писал друзьям из журнала «Русское богатство»: «Чувствую, что соскучился по литературе. Материалом переполнен до чрезвычайности. Попробую засесть»[359]. Вполне возможно, что Крюков делал какие-то наброски к роману или большой повести, которые до нас не дошли. Но это явно был не «Тихий Дон».

Ф. Д. Крюков никак не мог стать автором четвертой книги «Тихого Дона», так как здесь описываются события 1920–1922 годов, а Крюков умер в начале 1920 года. Не мог Крюков быть автором третьей книги «Тихого Дона», которая почти полностью посвящена событиям Вешенского восстания марта-мая 1919 года. Крюков находился в эти месяцы в Новочеркасске, где подробностей этого восстания не знали. Не мог Ф. Крюков быть автором второй книги «Тихого Дона», в которой дается картина событий на Дону и в России в 1914–1916 гг. и в 1917–1918 гг. При анализе источников, который проделали как оппоненты, так и защитники М. Шолохова, становится очевидным, что при описании событий этих лет широко использовались автором мемуары белых генералов и материалы, опубликованные в 1922–1926 годах, которые вышли в свет уже после смерти Ф. Крюкова. Остается под вопросом лишь первая книга «Тихого Дона», и некоторые из оппонентов Шолохова утверждают, что этот том мог быть написан еще в 1912–1914 годах. Но это слишком смелое допущение. При взгляде на роман в целом мы видим, что он имеет единый замысел и крепко связан несколькими сюжетными линиями, берущими начало как раз в первой книге романа. Начиная роман, автор уже знал, что будет происходить во второй и последующих частях.

Нет никаких сомнений в том, что Ф. Крюков сознавал масштабы разворачивающейся на его глазах исторической драмы. Но он также сознавал, что эту драму невозможно изобразить наспех – по ходу событий. В августе 1919 года он писал в «Донских ведомостях»: «Может быть, придет когда-нибудь время – беспристрастный, эпически спокойный повествователь с достаточной полнотой и последовательностью изобразит ту картину, которую сейчас в силах передать лишь сухой протокол, – картину крестных мук Дона Тихого, картину великой скорби, ужасов и унижения, смердящего торжества подлости и продажного предательства, общей испуганной немоты и общего порыва возмущения души народной, очищенной великим страданием.

Может быть волшебной силой художественного слова облекутся в плоть безмолвные обугленные руины хуторов и станиц, горестные братские могилы и одинокие холмики под новыми крестами, в траве белеющие кости… Зазвучит живыми голосами степной простор, поглотивший звуки орудий, гул и лязг, топот копыт и гиканье лавы, песню торжества и стон предсмертный… Может быть, отойдя на расстояние, в исцеляющую даль времени, будет создано целостное отображение великой туги народной, беды казачьей.

Сейчас это сделать нет сил. Слишком близки, слишком свежи, остро и жгуче болезненны кровавые раны и язвы гвоздиные, зияющие на теле родного края. Слишком изнемогает от животрепещущей близости это сердце в тисках тошной тоски и стыда горючего, бессильной злобы и горького терзания».

Это время пришло, и эту задачу как раз и выполнил молодой М. Шолохов.

О различии в художественном стиле «Тихого Дона» и произведений Ф. Д. Крюкова

Прочитав одну за другой две книги – сборник рассказов и повестей Федора Крюкова «Казацкие мотивы» (М., 1993) и «Тихий Дон» М. Шолохова, мы ясно видим и ощущаем, что эти книги принадлежат перу разных писателей. Об этом говорит и автор предисловия к сборнику Ф. Крюкова литератор Георгий Миронов. «Крюков, – пишет он, – один из тех самобытных русских литераторов, у которых вся жизнь – в их творениях. Он очень интересен и сегодня, хотя нет у его произведений о казаках тайной магии “Тихого Дона”, который можно перечитывать много раз и с любого места»[360].

Молодой Шолохов и Крюков писали об одном и том же – о жизни и быте казаков Северного Дона. Федор Крюков старался изобразить эту жизнь со всех сторон: он описывает курень казака, его обычаи и его песни, жизнь станицы, пейзажи донской степи, реки Дон и Медведицу, зиму, весну, лето и осень в родном краю. Нет ничего удивительного поэтому в том, что в «Тихом Доне» и в повестях и рассказах Крюкова можно найти немало совпадений. Оппоненты Шолохова нашли их около двухсот. Я приведу ниже лишь некоторые из них.

Ф. Крюков: «Теплым весенним вечером, когда истухает на западе заря» («На Тихом Дону»).

М. Шолохов: «глядели до тех пор, пока истухала заря» (I, гл. 1).

Ф. Крюков: «Кирпично-красное, подпухшее от похмелья лицо атамана» («Шквал»).

М. Шолохов: «Иванков, кирпично-красный, жадно облизал зачерствелые губы» (III, гл. 8).

Ф. Крюков: «Агафонов с коротко остриженной головой, похожей на арбуз» («Новые дни»).

М. Шолохов: «Богатырев, потирая голо остриженную темную и круглую, как арбуз, голову» (VI, гл. 10).

Ф. Крюков: «Неровно обрезанный месяц» («Группа Б»).

М. Шолохов: «Срезанная горбушка месяца» (VI, гл. 15).

Ф. Крюков: «Звонкая тишина непривычно ласкала слух» («Новые дни»).

М. Шолохов: «Баюкающая звенела в ушах тишина» (III, гл. 5).

Ф. Крюков: «Осоловелым, сонным взором» («Новые дни»).

М. Шолохов: «Осоловелый от тряски» (II, гл. 4)

Ф. Крюков: «Перепрыгнул через дышло турецкой арбы» («Четверо»).

М. Шолохов: «Прыгнул через дышло тачанки» (VI, гл. 44).

Ф. Крюков: «Ребра из боков арбы» («Четверо»).

М. Шолохов: «между ребер арбы» (I, гл. 11).

Ф. Крюков: «в порыжевших сапогах» («Полком»).

М. Шолохов: «в порыжелых сапогах» (IV, гл. 17).

Ф. Крюков: «Фельдшер отвернул полу, поглядел» («Четверо»).

М. Шолохов: «Отвернув полу шинели» (VI, гл. 47).

Ф. Крюков: «и тишина мертвая кругом» («Казачка»).

М. Шолохов: «Тишина кругом стояла мертвая» (V, гл. 14).

Ф. Крюков: «Гурьба детишек, как стая воробьев» («Станичники»).

М. Шолохов: «Воробиной тучей за санями ребятишки» (VI, гл. 18).

Ф. Крюков: «пахло кизячным дымом» («Зыбь»).

М. Шолохов: «пахло золой и кизечным дымом» (VI, гл. 17).

Ф. Крюков: «Серебристый подголосок звенит вдали» («Родимый край»). «Тонким серебром звенит прелестный голосок» («В глубине»).

М. Шолохов: «Потянет,