Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

сопоставлялась с предполагаемыми поступлениями и государственными резервами, то возникал разрыв в 13 млрд руб. Покрыть эту сумму представлялось невозможным, с учетом разочаровывающих итогов «Займа свободы» и возможных экономических и политических последствий дополнительного налогообложения. Если же эту сумму добавить к общему российскому государственному долгу, то его величина возрастала до 60 млрд руб. В таком случае только для обслуживания государственного долга требовалось 3 млрд руб. «Какие же, спрашивается, шансы имеются у государства, — осведомлялись у Экономического совета, — для того, чтобы найти недостающие ему в 1917 г. 13 миллиардов, за которыми последует еще неизвестное пока количество миллиардов в 1918 г.?»[1101] Некоторые члены Экономического совета подвергали эти оценки сомнению. Получение надежных данных по-прежнему оставалось серьезной проблемой. Даже в июле 1917 года ни у Министерства финансов, ни у Управления государственного контроля не имелось точных сведений по доходам и расходам за 1915 год[1102].

Как в Министерстве финансов и в Экономическом совете, так и за их пределами кое-кто продолжал выступать за максимальное налогообложение: пересмотр в сторону повышения нового налога на военные прибыли, учрежденного в начале июля; чрезвычайный подоходный налог; косвенные налоги на торговлю; и даже принудительный заем для получателей высоких доходов с его последующей выплатой государством. Все эти предложения отвергались и Экономическим советом, и печатью. Невыплата существующих налогов уже достигла серьезных размеров, а точный аудит налогов и доходов едва ли можно было обеспечить. Подобные меры, скорее всего, привели бы лишь к закрытию очередных заводов и новым социальным конфликтам. Вместо этого Министерство финансов было вынуждено прибегнуть к наименее болезненной мере: очередной эмиссии денег, деноминированных в качестве кредитных билетов[1103]. К тем деньгам, что уже находились в обращении, прибавилось около 2 млрд руб., вследствие чего размер денежной массы был доведен до величины, в 6 раз превышавшей уровень на начало войны. Как писали «Русские ведомости», страну начали затапливать бумажные деньги, которые государственный печатный станок просто не мог выпускать в достаточном темпе. Это сразу же отразилось и на твердых, и на нефиксированных ценах: первые стали слишком низкими, а вторые, наоборот, выросли, что еще больше ослабило процессы коммерческого рыночного обмена. Также эмиссия сказалась на положении рубля на международном валютном рынке. Всего за неделю рубль обесценился примерно на 25 % по сравнению с английским фунтом[1104]. Американский консул в Петрограде, ранее сообщавший о российских инвестиционных возможностях, теперь писал в Вашингтон о «рублевой панике»[1105].

Вне зависимости от точности данных, к середине лета 1917 года не оставалось сомнений в том, что государственная поддержка экономики, по-прежнему основанная на принципах инвестиционного капитала и рыночного обмена — ключевых элементах военного капитализма, — в лучшем случае была делом ненадежным. Даже самые щедрые субсидии вряд ли могли бы стимулировать новые частные инвестиции или предотвратить закрытие множества заводов. Неудивительно, что состоятельные люди уже переводили свои активы в более надежные заграничные гавани, составляя для своих родных и близких инструкции на случай чрезвычайной ситуации. Реквизиции и конфискации в первую очередь представляли собой взаимодействие между людьми, так же как столкновения на заводах и в магазинах, способные, по мнению владельцев этих предприятий, оставить без средств к существованию их самих, а также их клиентов и служащих. В тех случаях, когда фабрично-заводские комитеты подозревали владельцев предприятий в распродаже сырья и подготовке к закрытию, владельцы лишались контроля над своими заводами. Никакие товары не могли быть вывезены с предприятия без разрешения комитета. Вследствие возрастания численности рабочей милиции — в том числе и для того, чтобы проводить в жизнь решения комитетов, — многие промышленники полагали, что ее уже невозможно распустить. Например, около 2400 рабочих харьковского завода «Гельферих-Саде» выгнали с предприятия всю администрацию, после того как владельцы завода пригрозили закрыть его, и начали распродавать движимое имущество с тем, чтобы выплачивать зарплату, в то время как заводской комитет дерзко потребовал займов у местного кредитного общества и Московского народного банка[1106].

В число прочих итогов экономической и финансовой политики входили панические распродажи, проводившиеся торговцами для того, чтобы избежать конфискации своих товаров[1107]. В Курске владельцы торговой компании «Чернов и сыновья» в ходе «специального расследования» их деятельности подверглись долгим и унизительным допросам. Им запретили посещать собственную фирму и грозили их повесить, вторя прозвучавшему на июньском съезде Советов призыву Ленина к агрессивным действиям[1108]. Чувство несправедливости, порожденное культурой военного капитализма в широких слоях городского и сельского населения, находило выражение в том, чтобы получить «причитающееся» любыми возможными способами. Вполне возможно, что всеобщее озлобление, вызванное разрывом между высшими и низшими слоями общества, возрастало еще быстрее, чем сам этот разрыв. Беспокойство одолевало собственнические слои России в не меньшей мере, чем заводы и деревню.

Хотя эти эмоциональные страдания не поддаются количественной оценке, в данном случае гибель настигала не только прибыль, собственность и средства к существованию, но и всю систему военного капитализма со всеми сопутствующими социальными, экономическими и культурными деформациями. И это происходило, как выразился один наблюдатель, вовсе не из-за зловредности собственников, как внушали многим. Наоборот, в их интересах было сделать все, чтобы исправить положение. Это была смерть от естественных причин, вызванная крайней нехваткой экономической крови[1109]. Дементьев из Министерства финансов был согласен с «Рабочей газетой»: революционному государству грозило банкротство[1110]. Подобно промышленнику Рябушинскому, меньшевик Церетели надеялся, что «беспокойство и страх за судьбу революции» могут «побудить людей спасти ее», однако не было заметно никаких признаков того, что «костлявая рука голода», как выразился Рябушинский, приводит в чувство «лжедрузей народа», как и вообще кого бы то ни было[1111].

Между тем в различных местах оглашались программы национализации промышленности. Центральный комитет Союза металлистов в середине июля принял программу, которая предусматривала в том числе принудительное объединение промышленных предприятий в подконтрольные государству тресты, государственный контроль над банками и процессами капитализации производства, а также принудительную передачу при контроле со стороны государства излишков производственных ресурсов из тех отраслей и предприятий, где они имелись, туда, где их не хватало[1112]. Рабочие франко-русского завода «Фельзер и компания» в Нижнем Новгороде требовали национализации их завода в качестве единственного способа, гарантирующего им средства к существованию[1113]. Они хотели, чтобы завод был забран в казну, потому что он не мог удовлетворить их требования. Объемы производства с января упали примерно на 50 %[1114]. Вместо того чтобы требовать от себя и от других «жертв, жертв, жертв», на чем настаивали такие либералы, как А. И. Шингарев, промышленники и коммерсанты страны требовали, чтобы государство решительно поддержало их и «крепкие» элементы общества, являвшиеся их военными союзниками.

Вместе с тем отовсюду продолжали поступать сообщения об участии местных государственных и советских должностных лиц в реквизиции дефицитных товаров и