Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

А раз у естественного отбора хватило времени поработать над нашими телами и биохимией после того, как некоторые из нас покинули Африку, у него имелось время и на формирование нашего мозга и ценностей. Значит, мы не обязаны уделять внимание исключительно африканским аспектам среды эволюционной приспособленности. Тем не менее род Homo провел в Африке девять десятых времени своего существования, а гоминины провели там 99 % своего времени, значит, в той мере, в какой наши ценности унаследованы от предков, мы все же можем предполагать существенное африканское влияние.

Многие исследователи, в первую очередь Гордон Орианс из Вашингтонского университета, изучали эстетические предпочтения по отношению к различным ландшафтам. Какие типы окружающей среды пытаемся мы воспроизвести у себя в саду? Эти ученые хотят найти связь между теми местами, где нам нравится бывать, и теми, что встречались нашим кочевым предкам в среде эволюционной приспособленности, когда они переходили от одного места стоянки к другому. Например, можно ожидать, что нам будут нравиться деревья рода Acacia и те, что на них похожи. По идее, мы должны предпочитать пейзажи с невысокими и редко разбросанными деревьями как дремучим лесам, так и пустыням, ведь и те и другие могут нести для нас угрозу.

Пожалуй, в исследованиях такого рода имеется почва для справедливой критики. Однако менее оправданным будет общий скептицизм по поводу того, что нечто столь сложное и возвышенное, как любовь к конкретному пейзажу, может быть запрограммировано в генах. Совсем напротив, в наследовании подобных ценностей нет ничего принципиально невозможного. И снова на ум приходит аналогия с сексом. Половой акт, если взглянуть на него беспристрастно, занятие довольно-таки эксцентричное. Мысль о существовании генов удовольствия, получаемого от этого нелепейшего размеренного засовывания и вытаскивания, может показаться до крайности неправдоподобной. И однако же от нее никуда не деться, если признать, что половое влечение возникло путем дарвиновского отбора. Дарвиновский отбор не может действовать, если нет генов, которые он мог бы отбирать. И раз мы способны наследовать гены получения удовольствия от засовывания пениса, то никакого неправдоподобия нет и в идее наследования генов отвращения ко вкусу манго, любования некоторыми пейзажами, наслаждения от той или иной музыки и чего угодно еще.

Боязнь высоты, проявляющаяся в головокружении и в том, что нам нередко снится, как мы падаем, была бы вполне естественна для вида, проводящего, подобно нашим предкам, немало времени на деревьях. Врожденная боязнь пауков, змей и скорпионов принесла бы пользу любому африканскому виду. Если вам снится кошмар со змеями, нельзя исключать, что он не о фаллических символах, а действительно о змеях. Биологи нередко отмечали, что пауки и змеи – распространенные объекты фобий, а вот патроны электрических лампочек и автомобили не вызывают таких реакций практически никогда. Однако же в нашем мире городов и умеренного климата ни змеи, ни пауки больше не являются источником опасности, тогда как машины и электрические розетки потенциально смертоносны.

Печально известно, как непросто убедить водителей ездить медленнее в тумане и соблюдать дистанцию на высоких скоростях. Экономист Армен Алчиан остроумно предложил отменить ремни безопасности и в обязательном порядке оборудовать каждый автомобиль острым копьем, направленным из середины руля прямо в сердце водителя. Думаю, для меня это послужило бы хорошим стимулом – уж не знаю, в силу атавизма или еще почему. Также убедительно следующее вычисление: резкая остановка машины, едущей со скоростью восемьдесят километров в час, равносильна удару оземь при падении с высотного здания. Иными словами, мчаться на высокой скорости – это то же, что быть подвешенным на верху многоэтажки за довольно тонкую веревку, которая может порваться с вероятностью, равной вероятности того, что едущий перед вами водитель сделает какую-нибудь серьезную глупость. Я не знаю почти никого, кто с легким сердцем мог бы сидеть на подоконнике небоскреба, и мало кто взаправду получает удовольствие от прыжков с тарзанкой. Однако почти каждый преспокойно путешествует на больших скоростях по автомагистралям, даже ясно осознавая рассудком, какой опасности себя подвергает. Думаю, вполне правдоподобно предположить, что мы генетически запрограммированы бояться высоты и острых наконечников, но должны учиться (и делаем это не слишком успешно) боязни перемещений на высоких скоростях.

Такие общие для всех народов социальные повадки, как смех, улыбка, рыдания, религия и статистическая тенденция избегать инцеста, были, вероятно, свойственны и нашим предкам. Ганс Хасс и Иренеус Эйбль-Эйбесфельдт путешествовали по всему миру, тайком снимая выражения человеческих лиц, и пришли к выводу, что существуют межкультурные универсалии для нашей манеры флиртовать, угрожать и для весьма многообразного репертуара мимики. Они запечатлели на пленку одну слепорожденную девочку, чья улыбка и прочие проявления эмоций были нормальными, хоть она никогда и не видела лиц.

Обостренное чувство естественной справедливости у детей ни для кого не секрет: «так нечестно» – одна из самых ожидаемых фраз, какие можно услышать из уст недовольного ребенка. Отсюда, разумеется, еще не следует, что понятие честности универсально заложено в генах, но кому-то этот факт, как и улыбка слепорожденной девочки, может показаться наводящим на размышления. Дело было бы яснее, если бы в различных культурах по всему миру представления о естественной справедливости были одинаковыми. Но имеются кое-какие сбивающие с толку различия. Большинство присутствующих на этой лекции сочтут несправедливым наказывать человека за преступления его деда. Однако есть культуры, где перенос мщения с одного поколения на другое принимается как должное и, судя по всему, считается естественным и справедливым[46]. А значит, по крайней мере в отдельных деталях наше чувство естественной справедливости довольно-таки пластично и изменчиво.

Продолжая строить догадки о мире наших предков (о среде эволюционной приспособленности), мы вправе предположить, что они жили постоянными группами: либо бродившими в поисках пищи, подобно современным павианам, либо ведшими более оседлый образ жизни в деревнях, как сегодняшние охотники-собиратели вроде племен яномама в амазонских джунглях. В любом случае постоянный состав группы означал, что отдельные индивидуумы на протяжении своей жизни регулярно встречались с одними и теми же другими индивидуумами. Посмотрев на этот факт глазами дарвиниста, мы увидим, что он мог иметь важные последствия для эволюции наших ценностей. В частности, он поможет нам понять, почему с точки зрения наших эгоистичных генов мы столь нелепо добры друг к другу.

Не так уж и нелепо, как может наивно показаться. Ничто не мешает генам быть эгоистичными, но отсюда отнюдь не следует, что индивидуальные организмы должны быть грубыми и себялюбивыми. Одна из важных задач концепции эгоистичного гена – объяснить, каким образом эгоизм на генном уровне может приводить к альтруизму на уровне отдельной особи. Тем не менее