Из Яви в Навь - Евгения Владимировна Потапова

не надо, и с той стороны хорошо живут. Всё, хватит, тут нюни распускать, давай картошки начистим, толчёнку наделаем. Как моя бабушка говаривала: «Если плохо — спи, а не можешь спать — то работай, работа не в моготу — ешь». Вот мы с тобой сейчас будем работать и есть. Огород в порядок привела? — деловито спросила Василиса.

— Не до конца.

— Вот мы с тобой поедим и пойдём в порядок твои гектары приводить. Чего над ней теперича сидеть. Слезами горю не поможешь.

— А давай, — кивнула баба Надя.

Она достала миску, кастрюльку и пододвинула ведро с картошкой. Василиса и баба Надя принялись молча чистить картошку, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. В избе стояла тягостная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи да редкими тяжёлыми вздохами Любы из соседней комнаты.

— А помнишь, как мы с тобой капусту солили? — неожиданно нарушила молчание Василиса, швыряя очистки в ведро. — Весело было.

Баба Надя хмыкнула:

— Весело-то весело… Только потом у меня три дня спина болела. Мы с тобой три бочки насолили тогда, как на роту солдат.

— Зато капуста — пальчики оближешь! — Василиса оживилась. — У тебя квашеной капусты не осталось? Сейчас бы с картошкой навернуть.

— Осталось, и огурцы соленые есть. Расскажи ещё про эту дамочку Захарову, отвлеки бабушку от дурных мыслей, — попросила баба Надя.

Василиса принялась в красках расписывать встречу с Ликой и пересказывать сказки домового.

Тени прошлого

Люба почти всё время спала, а над ней клубился серый туман, и по комнате шныряли какие-то тени. Василиса каждый день забегала к бабе Наде, а то и ночевать у неё оставалась. Пару раз они собирались, советовались с Захаром, с Лешим и со Степаном, но ни к чему так и не пришли. Настёна в это время жила у Лешего, а Верочка обитала у Миши с Машей.

Васька пару раз ныряла в Навь, чтобы посмотреть, где находится Люба, но её там так и не обнаружила. Может, она пряталась хорошо, а может, и находилась где-то в своём или другом мире.

— Навь она такая, многослойная. Я вроде её всю вдоль и поперёк прошла за свои года жизни там, а всё равно многого не видела. Да и там может появляться и исчезать то один уголок, то другой. А иногда что-то раз тряхнёт — и всё местами поменяется: там, где раньше болота с кикиморами были, будет находиться лес висельников, а вместо леса — озёра с русалками, — делилась своими знаниями Василиса.

Ныряла она в Навь в третий раз за неделю. Не как раньше — с разбегу, с плеском, с криком: «Эй, мертвяки, встречайте!» — а тихо, как тень, скользя меж слоями. Здесь всё дышало, пульсировало, менялось у неё на глазах. Гнилые болота перетекали в каменные пустоши, деревья скрипели и ломались, будто невидимый великан ворочался во сне.

— Люба! — крикнула Василиса, но эхо растворилось в густом тумане.

Вдруг — шорох. Не тот, что от ветра или зверья. Знакомый.

— Ты так и будешь шастать по моим следам? — раздался хрипловатый голос прямо за спиной.

Васька резко обернулась.

Люба стояла, прислонившись к сосне, которой тут секунду назад не было. Одетая в лохмотья теней, с лицом, то появляющимся, то исчезающим в дымке.

— Где ты пропадала?! — возмущённо спросила Василиса.

— Там, где ты не искала, — Люба усмехнулась.

Её улыбка растянулась, как трещина в стекле.

— Возвращайся домой, к Верочке, к бабе Наде, к домовым, к Пушку, к нам в конце концов, — стала просить Василиса.

— А зачем?

Люба посмотрела куда-то поверх её головы, и вдруг её глаза стали слишком большими, слишком чёрными.

Она медленно моргнула, и её глаза снова стали обычными — серыми, усталыми, человеческими.

— Ты не видишь? — она провела рукой по воздуху, и пространство перед ними дрогнуло, как поверхность воды. — Слои истончаются. Навь просачивается в Явь. Скоро границы падут.

Василиса по-собачьи поводила носом.

— Ничего не чую, — помотала она головой. — Мне кажется, всё как было, так и есть. Навь всегда была такой непостоянно постоянной.

Люба повернулась и пошла сквозь туман, её фигура то расплывалась, то становилась чётче.

— Иди за мной, — поманила она Василису.

Они шли через постоянно меняющийся пейзаж Нави: тонули по колено в чёрной жиже болот, пробирались сквозь чащу деревьев с лицами на коре, перешагивали через ручьи, в которых вместо воды струилась густая темнота.

Внезапно Люба остановилась перед каменной аркой, поросшей мхом. Сквозь неё виднелся город. Но не такой, что был в Яви.

— Откуда это? — удивлённо спросила Василиса. — Не было тут ничего такого никогда.

— Тебя просто в эту сторону не пускали, — хмыкнула Люба.

Улицы были пустынны, дома покосились, как пьяные, а в небе, вместо солнца, висело чёрное пятно, поглощающее свет.

— Идём, что покажу, — позвала она Ваську.

— Что-то мне сюда совсем не хочется, — попятилась спиной Василиса. — Кто тут живёт?

Люба повернулась к ней, и в её глазах снова заплясали тени.

— Те, кого мы сами сюда загнали. Обиженные. Забытые. Мёртвые, которым не нашлось места.

— Я никого сюда не загоняла, — продолжила пятиться Василиса.

Люба резко шагнула вперёд, и её пальцы впились в Васькино запястье ледяной хваткой.

— Ты думаешь, это важно? — хмыкнула Люба. — Они помнят всех. Весь род. Всех, кто когда-либо причастен.

Из переулка между кривых домов донёсся скрип — будто кто-то волочил по камню тяжёлую цепь. Василиса инстинктивно дёрнулась в сторону.

Каменная арка перед ними вдруг вздохнула. Из её пролёта повалил густой туман, и в нём зашевелились силуэты.

Первой вышла девочка в рваном платьице. Её волосы были покрыты инеем, а глаза — молочно-белые, без зрачков.

— Помнишь? — тихо спросила Люба. — Её никто не приютил, и она замёрзла посреди деревни.

— Не было при мне такого, — нахмурилась Василиса, пытаясь вырвать руку из её цепких пальцев. — Мы сроду никого не забижали.

За девочкой возник высокий мужчина с верёвкой на шее. Его лицо было синим, язык вывалился изо рта.

— А его?

— Не… не знаю, — просипела Васька.

— Потому что это твой прадед его повесил, — Люба сжала её руку ещё сильнее. — За кражу хлеба.

Тени сходили всё гуще. Женщина с перерезанным горлом. Ребёнок с проломленным