Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

схватит за шиворот и поднимет высоко в воздух. И Дуняшка ускоряла и без того быстрый свой бег. Но когда она уже почти добежала до марьюшкиного дома, то вздрогнула и остановилась. Навстречу ей, по дороге кто-то шёл. Невысокий, чёрный силуэт приближался всё ближе и ближе. Сердце Дуняшки отчаянно заколотилось. Она встала, не в силах ни бежать, ни прятаться. Лишь молча стояла и обречённо смотрела на одинокую фигурку, бредущую по дороге в её сторону. До слуха её донёсся то ли плач, то ли бормотание. Голос показался Дуняшке знакомым, и она прислушалась. Тень от плетня немного скрывала её от ночного бредуна. И тут она узнала и этот голос, и эту фигурку.

– Марьюшка! – изумлённо воскликнула она и выбежала вперёд.

В лунном свете к ней приближалась её закадычная подружка Марья.

Глава 10

– Марьюшка! – Дуняшка вышла из тени, что скрывала её, и бросилась к подружке.

Валеночки так и вязли в снегу, и идти получалось медленно, только сейчас Дуня поняла, как сильно озябли её ноги, она уже совсем не чувствовала пальцев.

– Марьюшка, ты куда идёшь? – обняла она подружку.

– Дуняшка! – воскликнула Марьюшка, и вдруг уронила свою головку ей на плечо и горько, в голос, разрыдалась.

Дуняшка опешила, растерялась:

– Марьюшка… Что с тобой, миленькая?

– Они… Они…

Сквозь рыдания ничего было не разобрать из того, что говорила Марья.

– Тебя обидел кто-то?

Марьюшка потрясла отрицательно головой, потом шумно втянула носом воздух, вытерла варежкой лицо и, резко замолчав, посмотрела пристально на Дуняшку:

– Они меня не видят.

Дуняшка почувствовала, как по спине у неё пробежали мурашки и волоски на шее приподнялись от какого-то необъяснимого чувства тревоги и ощущения, что вот-вот случится что-то очень нехорошее, страшное. Она бы всё сейчас отдала, чтобы только Марьюшка не произнесла последующие слова. Но это было невозможно и Дуняшка, вся сжавшись внутренне, тихо спросила:

– Кто не видит?

И сама же испугалась собственного голоса. Кругом наступила такая звенящая тишина, будто весь мир – все эти тёмные дома с чёрными глазницами окон, корявые деревья, с похожими на пальцы ветвями, огромная зловещая луна – всё замерло и жадно прислушалось, боясь пропустить ответ Марьюшки.

– Все, – прошептала та, глядя прямо в глаза Дуняшке своими огромными глазищами, в которых отражались звёзды, – Маменька с тятей. Пахом, дворовый наш. Наталья, что маменьке по хозяйству помогает. Никто.

– Марьюшка, – взяла её за руку Дуня, – Да что же ты такое говоришь? Как же они тебя не видят-то?

Марьюшка вдруг сменила выражение лица и уставилась на Дуню:

– А ты куда идёшь? Отчего не дома?

– Да я не дошла до дому, – Дуняшка вдруг смутилась и нахмурилась, вспомнив страшного лукерьиного петуха. А что, если он где-то тут притаился, и вон то раскидистое старое дерево на самом-то деле и не дерево вовсе, а растрёпанный огромный петух?

– Я в проулочек свернула а там… Там петух лукерьин, только был он не как простой петух, а величиной с дом. Он меня клюнуть хотел и с собой утащить. А меня Маня спасла. Велела у неё ночевать оставаться до утра, а я не послушала, думала, маменька с тятей ищут меня, поди, плачут. Ну, и как Маня-то уснула, я и ушла. Только вот изба наша заперта почему-то и следов вокруг неё никаких нет, словно и не выходил никто из дому с вечера…

Подружки замолчали, потом Дуняшка сморщилась:

– Ай, как ноги замёрзли, пальцев не чую совсем. Пойдём ко мне, откроем как-нибудь дверь эту вдвоём-то.

И девчонки зашагали к дому Дуняши.

– Марьюшка, а ты с чего же взяла, что тебя никто не видит? Вот же я, вижу тебя хорошо, и баю с тобой.

– Не знаю, отчего так, но ты первая, кто меня увидел. А родители и дворовые люди наши никто не видели. Как проводила я тебя, беспокойно мне сделалось на душе. Стою я у окна и гляжу – а на улице метель такая разыгралась. И почто, думаю, я Дуняшку-то у себя не оставила, ведь такое ненастье творится, как же дойдёт она. Маменьке сказала, а она отвечает, мол, ничего, добежит Дуняшка, тут идти всего ничего, она девочка шустрая, скорая, и велела мне спать ложиться.

Легла я в постель, а сама всё о тебе думаю. Вдруг услышала шум странный. Такой, знаешь ли, будто на крышу нашу сверху ещё одну избу поставили. Тяжёлое что-то такое опустилось. А после звук раздался, как гром летом бывает – раскатисто так, глухо. Пророкотало и стихло всё. Я лежу ни жива ни мертва, такой меня страх обуял, Дуняшка! После слышу – заскрежетало что-то, ровно кочергой железной скоблят по стене. И опять стихло. Я тихохонько к окошку подошла, глянула посмотреть, что там такое творится, нечто ветер так шумит? А там…

Марьюшка смолкла и посмотрела на Дуню:

– Там два глаза светятся! Красных! Тут мне на ум сразу твои баечки про петуха-то и пришли. Ох, и испужалася я! Бросилась, что есть духу к матери, трясу её за плечо, бужу, а она не просыпается. Я к тяте, он тоже спит, как мёртвый. Я туда-сюда, никто не встаёт! А я уже из всей силы трясу каждого и плачу навзрыд. А им хоть бы что. Я уж решила, было, что угорели все. Наконец мать пробудилась, я обрадовалась, кинулась к ней, а она меня не видит, Дуняшка! Я её за подол схватила, а она идёт, как шла. До ведра с водой дошла, зачерпнула ковш, напилась и обратно. Я так и остолбенела. Хожу по избе, не знаю, что же мне делать, вернулась в свою горницу, а там… там я на кровати лежу!

Дуняшка так и замерла посреди дороги:

– Ты что такое говоришь, Марьюшка? Да не захворала ли ты?

– Ничего я не захворала, а как есть говорю! Богом клянусь, в постели моей лежала девка, точь в точь я, даже в рубахе такой же. И знаешь что я подумала?

– Что?

– Что померла я, Дуняша. И так мне горько сделалось, и себя жалко, что и слов нет. Плакала, плакала, потом вдруг сообразила, что покойникам зеркальце ко рту прикладывают, чтобы проверить, правда ль человек помер али нет. Если запотеет зеркальце, то значит живой, а нет, так… Ну, я своё маленькое зеркальце из кармана вытащила, ко рту той, что в постели поднесла, после к окошку вернулась и глянула, зеркальце не запотело. Значит, померла я. Тогда оделась я, да вон из дому побежала. Сил моих не было там оставаться и на тело своё глядеть. Ох, и жутко же это, Дуняшка!

– Погоди-ка, – задумалась Дуняшка, – Но коль я тебя вижу, выходит и я тоже померла?

Марьюшка посмотрела на подругу долгим и внимательным взглядом, пожала плечами, не отводя глаз.

За разговорами дошли они до дома. Дуняшка вновь взбежала на крыльцо, попыталась открыть дверь, но ничего у неё не вышло.

– Давай-ка вместе, – сказала Марьюшка и тоже налегла на дверь.

Но и вместе у них ничего не получилось.

– Давай хоть в окошко глянем, – выдохнула шумно Марьюшка, – Вон ночь какая лунная сделалась, всё видать.

Они подошли к избе с другой стороны и забрались на сугроб, а после прильнули к окошку. Поначалу Дуняшка ничего не могла разобрать, а после и увидела – мать, спящую на постели, отца с нею рядом, и… себя в своей кровати. Дуняшка вскрикнула, зажала рот ладошкой и скатилась с сугроба вниз. Сердце её колотилось в груди так, что казалось пробьёт сейчас дыру.

– Да как же это? Да что же это? – шептала она.

Марьюшка, ни слова ни говоря, стояла рядом, печально глядя на подружку, и в глазах её читалось немое сочувствие.

– Померли мы, Дуняшка, это конец.

Глава 11

Дуняшка глядела на подругу большими глазами, полными слёз:

– Как же так, Марьюшка? Нешто вот так всё и происходит, раз – и нет уж тебя? Да с чего бы нам вдвоём-то разом помереть?

Она задумалась, ахнула:

– Меня-то, поди, петух лукерьин заклевал, а ты отчего же померла? И что нам делать теперь?

– Не знаю, – пожала плечами Марьюшка, – Бабушка говорила, что душа первые три дня возле тела обитает, так что, наверное, мы