Современники - Юрий Николаевич Либединский

За те два года, что я жил в Москве, ржавые вывески, оставшиеся еще с дореволюционных времен, были сняты, появились строгие вывески «торгов» и «коопов», акционерных обществ, всяческих артелей, а то и робкие и стыдливые вывески частного капитала. Нэпман начинал с открытая частных пивных и столовых, — одна из них, на Арбатской площади, называлась выразительно и мрачно: «Сыты». Другая предлагала — «Убедись». А третья, вегетарианская, толстовского направления, возглашала: «Примирись».

Поверхностная, внешняя сторона московской жизни не давала действительного представления о тех глубоких процессах, которые шли в стране. Если бы я в то время был в состоянии постичь самое существо явлений, Всероссийская сельскохозяйственная выставка 1923 года заставила бы меня добраться до этих глубоких процессов. Но хотя я не раз посещал эту выставку и она очень запомнилась мне, все же она не заставила меня глубже задуматься над тем, что в то время происходило в нашей стране, и я продолжал писать «Завтра» — наспех, торопливо, руководствуясь наблюдениями самыми поверхностными.

Летом 1923 года повесть «Завтра» была закончена, тут же напечатана в журнале «Молодая гвардия», и по первому же обсуждению в Свердловском университете я понял, что второе мое произведение принято читателем без всякого восторга. Чем дальше, тем сильнее чувствовал я, что написал произведение неудачное и в отношении идейном и в отношении художественном.

Бывают в жизни такие периоды, когда перед человеком, и особенно молодым, сразу встает ряд острых вопросов и все они требуют немедленного разрешения. Так в конце 1923 года произошло и со мной.

Литературная работа оторвала меня от политической работы в Высшей военной школе связи. Я поставил вопрос о демобилизации, и с помощью друга моего Вячеслава меня демобилизовали. Отныне я должен был стать профессионалом-литератором. Но демобилизация из армии ставила передо мной ряд других вопросов. Как член партии, я был на учете в Высшей военной школе связи. Состоять там на учете, не работая в школе, мне не хотелось. У меня была комната в общежитии школы, — правда, мне пока не предлагали освободить ее, но я понимал, что, продолжая жить там, попадаю в неудобное положение.

Следовало все эти вопросы разрешить радикально. И вот, посоветовавшись с женой, я решил, что самое правильное будет, если я попрошу Московский комитет направить меня в какую-либо заводскую партийную ячейку, где я смогу вести пропагандистский кружок, смогу сам работать рабкором, — это даст мне возможность собирать материал для будущих моих произведений и избежать таких ошибок, какие я допустил в повести «Завтра».

Так я и сделал.

IV

Когда я сейчас возвращаюсь памятью к началу 1924 года, эти месяцы представляются мне словно застланными слезным туманом, — это туман всенародного горя по утрате Владимира Ильича Ленина.

Наверное, из-за этого тумана, как ни напрягаю я память, не могу вспомнить, почему выбор мой пал на Замоскворецкий районный комитет партии. Но помню, как при первом же посещении райкома работники его Лазьян и Кольман предложили мне рабкоровский кружок на заводе имени Владимира Ильича, том самом, где Ленин выступал и был тяжело ранен бесноватой эсеркой. Я с охотой принял это предложение и побывал на заводе. Это произошло незадолго до смерти Владимира Ильича.

При первом же посещении завод поразил меня своим внешним видом: в самой глубине широкого двора, посредине которого был замшелый пруд и несколько осин над ним, виднелось старинное строение, явно слепленное из нескольких, относящихся к различному времени построек, о чем особенно выразительно свидетельствовали различной величины и формы окна.

Без особенного труда можно было, если сделать геологический срез почвы, обнаружить то небольшое первоначальное строение с маленькими окошечками и толстыми, словно крепостными, стенами, которое являлось как бы зерном завода. В нем-то и помещалась чулочная мастерская, куда заезжий англичанин Гоппер поступил механиком. Потом он каким-то образом приобрел это заведение у его хозяек, сестер-старушек, и преобразовал его в механическую мастерскую. Это было в 1848 году, еще при крепостном праве. Гоппер сторговался с помещиками и взял у них на оброк крестьян — их потомки-то и образовали ядро рабочего класса завода. Сыновья Гоппера, а потом и внуки его богатели на труде русских рабочих, перестраивали и расширяли завод. Нетрудно было, вглядываясь в архитектуру завода, обнаружить пристройки, становившиеся все больше, все обширнее — вплоть до большого снарядного цеха, построенного уже Михельсоном, последним владельцем завода, в годы первой империалистической войны. Его большое и продолговатое одноэтажное кирпичное здание с довольно широкими окнами выходило на улицу.

Собирая материал для газеты, я расспрашивал стариков об истории завода. Особенно много узнал я от одного из старых служащих завода — Бондаренко, который приходился свойственником первому конторщику завода, лично знавшему основателя предприятия — первого Гоппера. Записи по историй завода, сделанные в те годы, пригодились мне много лет спустя, при писании романов «Зарево» и «Утро Советов».

Еще до прихода на завод я знал, что завод имени Владимира Ильича — это один из старейших московских заводов. По истории партии, написанной старым большевиком Шалавиным, мне было известно, что один из первых марксистских кружков в Москве был основан именно на этом заводе. Модельщик Самохин еще в девяностых годах основал этот кружок. О Самохине мне никто ничего не мог или не хотел сказать; старики модельщики, когда я зашел в их светлый и чистый, пахнущий деревом цех, на стене которого еще сохранялся вырез, где до революции вставлен был киот и горела неугасимая лампада, даже и говорить со мной не захотели. Молодые же модельщики, вроде Ильи Абезгауза, сами недавно пришли на завод и ничего не могли мне рассказать. Но мне вскоре же показали участника кружка Самохина, старого рабочего литейного цеха, печника-вагранщика Дмитрия Наумова. Этот невысокого роста старик с пышными усами казался небольшим среди вагранщиков, в большинстве своем людей крупных. После смерти Владимира Ильича Наумов был в числе первых вступивших в партию в Ленинский призыв. Из биографии, им рассказанной, я узнал, что он принимал участие в революционной борьбе — в 1905 году он дрался на баррикадах Пресни, неоднократно состоял в стачечных комитетах. Взгляды у него были марксистские, с резко выраженной антирелигиозной окраской. Когда я пришел на завод, он был председателем заводского союза безбожников. Он-то и рассказал мне, как они с Самохиным еще в девяностых годах свели знакомство со студентом Сергеем Ивановичем Мицкевичем.

Сергея Ивановича Мицкевича мне найти было нетрудно. Он жил в Кремле, я позвонил ему по телефону, и он разрешил мне прийти к себе на квартиру. И вот