Современники - Юрий Николаевич Либединский

черным задорным хохолком, тонкая шейка охвачена воротником с военными петлицами, и можно даже разглядеть задорно-бранчливое выражение лица. В этом толком еще не вылупившемся цыпленке, я не без некоторого возмущения узнал себя. Ведь я тогда много мнил о себе, хотя, в сущности, был только автором единственной повести. Мне тогда показалось странным, что автор карикатуры выбрал одного меня, игнорируя всех моих ближайших товарищей по группе «Октябрь» и МАПП. В оправдание его могу напомнить, что «Чапаев» Фурманова был только что напечатан, Фадеев тогда еще только принес в журнал «Молодая гвардия» первое свое произведение, Шолохов писал «Донские рассказы», Караваева, Панферов, Ильенков только начинали работать. История целого направления советской прозы — реалистического направления — была вся еще впереди…

Этого-то по истокам своего творчества искренне революционного и по своей политической тенденции близкого партии, литературного направления не замечал и не хотел замечать редактор самого главного литературно-художественного журнала А. К. Воронский. Эта слепота несомненно наносила ущерб советской литературе. Ведь, перечитывая сейчас полемику А. К. Воронского с журналом «На посту» 1923—1924 годов, я вижу, что он подвергал заслуженной и верной критике вульгаризаторский и упрощенческий подход журнала «На посту» к вопросам искусства и литературы вообще, правильно брал под защиту писателей беспартийных, так называемых «попутчиков», одновременно подвергая глубокому критическому разбору их произведения и их взгляды на революцию. Ведь речь шла о творчестве таких писателей, как Всеволод Иванов, Николай Тихонов, Сергей Есенин, Константин Федин, которые сейчас являются украшением нашей литературы.

Но, критикуя нас, Воронский начисто отрицал пролетарскую литературу. Мы же справедливо возражали, что при тогдашнем состоянии советского общества, в котором существовало разделение на классы и шла классовая борьба, не могла не возникнуть пролетарская литература, так же как и литература, отражавшая взгляды других, существующих в обществе классов.

В особенности это должно было относиться именно к произведениям, выражавшим взгляды пролетариата, класса, в жестокой борьбе утверждающего свою диктатуру, класса, поднявшегося до уровня коммунистической сознательности.

Воронский оспаривал неизбежность и закономерность возникновения пролетарской литературы и этим совершал большую политическую ошибку. Каждый новый день литературы подтверждал наличие классовой борьбы в литературе и формирование в ней полярных друг другу классовых течений.

В литературной дискуссии 1922—1925 годов многие писатели-коммунисты поддерживали Воронского. В какой-то степени их отталкивали от нас те вульгаризаторские упрощения и «загибы», которые находили выражение и в нашей творческой практике и в особенности в наших высказываниях.

Отрицательную по отношению к нам позицию занимала, например, Лариса Михайловна Рейснер. Считаю, что мне следует рассказать об этой талантливой писательнице-коммунистке все то, что запомнилось и не могло не запомниться.

Летом 1923 года я со своей семьей отдыхал на даче в Кунцеве. Лариса Михайловна жила поблизости. В один из сереньких дней того дождливого лета она пришла вместе с Тарасовым-Родионовым познакомиться со мной.

Я уже до этого читал ее с живописной яркостью, хотя и не без вычурности написанные очерки о поездке в Афганистан. Они были напечатаны в одном из первых номеров журнала «Красная новь». Тарасов-Родионов рассказывал мне об авторе этих очерков — он знаком был с Ларисой Михайловной еще смолоду. Знал он и семью ее: отца, известного профессора, в какой-то степени поддавшегося влиянию марксизма, и мать, живо интересовавшуюся литературой. Здесь, в семейном кругу Рейснеров, зародился в годы, предшествующие революции, журнал «Рудин», на обложке которого изображен был в виде силуэта профиль молодого человека середины прошлого столетия. Содержания журнала я не помню, хотя и держал его в своих руках…

Свой журнал иметь приятно,

Пишет папа, пишет дочь.

Мама написать не прочь:

И одно лишь непонятно,

Почему читатель прочь? —

посмеиваясь, прочел Тарасов-Родионов свою эпиграмму на этот журнал.

Впрочем, для дочери занятия литературой были в то время лишь детскими шалостями, сразу же после революции отброшенными. Даже к нам на далекий Урал дошла легенда о девушке-комиссаре Ларисе Рейснер, которая в составе Волжской, сформированной из кронштадтских моряков флотилии участвовала в борьбе против Колчака. Золотоволосая красавица в кожаной куртке, способная резким, а порою и непечатным словом усмирить анархических бунтарей, попадавшихся среди матросов, — такой рисовалась мне по этим рассказам Л. М. Рейснер.

И первое, что бросилось в глаза, когда она в скромном и незаметном платье, в простой соломенной шляпке вошла в нашу калитку, — это необычайная красота ее, необычайная потому, что в ней начисто отсутствовала какая бы то ни было анемичность, изнеженность, — это была не то античная богиня, не то валькирия древнегерманских саг. За Ларисой Михайловной шел Тарасов-Родионов, тогда носивший краскомовскую, летнего образца форму, далее следовала мать Ларисы Михайловны с собачкой на руках, — это было какое-то комическое подобие свиты, сопровождавшей богиню, которая, высоко держа свою красивую голову и дружественно-ласково улыбаясь, шла по нашему дачному палисадничку. И я почувствовал, что увидать ее, а тем более говорить с ней, — это счастье и необыкновенная удача.

В своем обращении Лариса Рейснер была проста и естественна, умна без всякой позы и претензии, приветлива без снисходительности. Она сразу установила со мной товарищеский тон, высказала мне все, что думала о «Неделе», и когда я ответил ей тем же — покритиковал ее афганские очерки за вычурность стиля, — Лариса Михайловна согласилась неожиданно и просто, как все, что она делала.

— Это уже прошлое, — говорила она и хмурилась. — Это у меня позади… Я ведь ученица Гумилева. Теперь я буду писать не так, проще, сильнее. — И даже свела в кулак свою большую и красивую, как все в ней, руку.

Мы поспорили на текущие; литературные темы, — она была ярой сторонницей Воронского.

— Но разве вам не интересно прийти к нам на актив? Ведь вы молодая, такая же, как мы, вам надо быть с нами! — сказал я.

Она засмеялась, блеснули красивые зубы, взглянула дружественно и сказала, что непременно придет к нам.

Она сдержала слово, пришла на один из активов МАПП. Раздираемые противоречивыми чувствами, смотрели поэты-комсомольцы на эту красавицу валькирию: поклоняться ли ей или порицать ее за «буржуазность», то есть за ее внешний вид — за костюм, хотя и отлично сшитый, как я сейчас понимаю, но вполне скромный, за духи и за шляпку, из-под которой видны были уложенные вокруг головы косы?!

Но когда она заговорила, то вдруг обнаружила такую же, как и у каждого из нас, убежденную страстность.

Вечер был посвящен творчеству только что приехавших с Украины талантливых поэтов — Голодного, Светлова и Ясного. И Лариса Михайловна обороняла их тогда от левацких наскоков.

Чьих наскоков? Я уже не припоминаю, кто были эти неистовые ревнители пролетарской чистоты, защищавшие ее с такой яростью, что