Современники - Юрий Николаевич Либединский

— Все эти группы и объединения только вредят литературе, но сами писатели еще не доросли до понимания этого, — сказал он.

Я ушел озадаченный. Спорить с почтенным, умудренным опытом редактором и литератором я не решался, а согласиться с ним не мог. В этом разговоре таилось, конечно, зерно наших будущих литературно-политических разногласий.

В начале осени 1922 года, когда я с очередным рапортом вошел в кабинет комиссара Высшей военной школы связи, Вячеслав принял мой рапорт и спросил, показывая мне газету, не помню — «Известия» или «Правду»:

— Погляди-ка — здесь какого-то Либединского называют, уж не родственник ли твой?

Я взял газету. Это была статья А. К. Воронского о литературе, в ней наряду с именами других молодых писателей упоминалось и мое имя.

— Это обо мне! — ответил я со смущением и, понятно, с некоторой гордостью.

Мы с Вячеславом жили рядом, дружили, он имел основания удивляться.

— Помнишь, ты зимой пришел ко мне и спросил, что я пишу, — я ответил, что готовлюсь в Институт красной профессуры?

Вячеслав взглянул на меня с оттенком одобрения. Человек добрый и, благородный, он сам был очень сдержан и ценил сдержанность в других людях. Некоторые особенности его характера и облика были мною воспроизведены в повести «Комиссары» в образе начальника военно-политических курсов Арефьева.

Несколько дней спустя, под вечер, Вячеслав постучал ко мне в комнату. Слабое оживление было на его обычно спокойном и бледном продолговатом лице.

— Зайди ко мне, — сказал он, — я познакомлю тебя с давним приятелем моим Тарасовым-Родионовым.

— Это комиссар «Выстрела»? — спросил я (так сокращенно называлась тогда Высшая стрелковая школа).

— Да. Только он сейчас с военной работы ушел и тоже писателем стал. Хочет с тобой познакомиться.

У Тарасова-Родионова лицо монгольского типа, с узенькими, продолговатыми, блестящими черными глазами, умно-хитрыми и добродушными; жиденькая, какая бывает у татар, черная бородка, обрамляла лицо. Добродушно-приветливая, но хитрая усмешка. Суетливость в манерах, живость в разговоре. Таково было мое первое впечатление от Александра Игнатьевича Тарасова-Родионова. Он был издавна дружен с Вячеславом Шубиным, но они совсем не походили друг на друга. Впрочем, не это ли несходство лежит подчас в основе дружбы?

Александр Игнатьевич сразу поразил меня своей осведомленностью в литературных делах. От него я узнал, что в старейшей группе пролетарских писателей «Кузница» в настоящее время наметились разногласия, что некоторые видные «кузнецы» — он назвал Дорогойченко, Родова, Филипченко — собираются уйти из «Кузницы» и намерены основать новую группу.

— В которую и нам с тобой следует вступить! — заключил он.

Тарасов-Родионов назвал имена молодых комсомольских поэтов — Безыменского и Жарова.

— А Воронский? — спросил я.

— Воронский? С ним нам не сговориться, он человек, придерживающийся в искусстве реакционных и даже упадочных воззрений.

Вячеслав с этим не согласился и сказал, что он внимательно читал статьи Воронского и они кажутся ему по-настоящему марксистскими.

— И поскольку я помню статьи Плеханова об искусстве… — говорил Вячеслав.

— Ну, знаешь, Плеханов тоже не бог! — перебил его Тарасов-Родионов. — Нет, Вячеслав, ты этими вопросами всерьез не занимался и судить о них не можешь…

И Тарасов-Родионов стал говорить о том, что первым последствием перехода к нэпу будет обострение идеологической борьбы, что борьба эта обязательно должна найти отражение в литературе и что пролетарская литература будет орудием этой борьбы. Все то, что он говорил, было мне по душе.

— Вот сейчас при ЦК комсомола организован еще один литературный журнал, там будет печататься мой роман «Шоколад». Ты зайди туда, там все узнаешь.

И я пошел в редакцию журнала «Молодая гвардия», которая помещалась в подвальном помещении одного из зданий ЦК на улице Коминтерна (до революции Воздвиженка, ныне улица Калинина).

Чуть ли не в первом разговоре с одним из работников нового журнала услышал я ответ на тот вопрос, на который мне по существу так и не ответил А. К. Воронский. Это был, может быть, наивно звучащий вопрос о том, где собираются коммунисты-писатели.

При всей наивности этого вопроса его нельзя назвать случайным. С этим вопросом приходила в литературу вся порожденная первыми годами революции молодежь. В журнале «Молодая гвардия» прямо ставилась задача собирания коммунистических сил в литературе.

Я стал бывать в редакции журнала «Молодая гвардия». Здесь было оживленно, интересно. Сюда заходил В. В. Маяковский, стихотворным отделом здесь заведовал Н. Н. Асеев, здесь познакомился я с Д. А. Фурмановым, здесь встретился со своими земляками-челябинцами — коммунистом слесарем челябинского депо Егором Никифоровым, который, оказывается, тоже стал заниматься литературой, и Лидией Николаевной Сейфуллиной, сотрудничавшей в журнале «Молодая гвардия». Здесь встретил я очень хорошенького и бойкого мальчика, студента университета имени Свердлова Владимира Киршона. Он и куплеты сочинял против акул международного империализма и мог написать мгновенно зазвонистую статейку на злободневную литературную тему.

Здесь часто бывали молодые рабочие-поэты, читавшее тут же свои стихи и о них спорившие. Здесь, на высоком подоконнике над редакторским столом, сидел немногословный, всегда словно сосредоточенный на каких-то своих мыслях Артем Веселый и иногда ставил на этот стол свой большой сапог.

В «Молодой гвардии» я попал в ту атмосферу непрерывных и жарких споров, которая так по сердцу молодежи. Здесь и возникло ядро новой литературной группы. На первом же заседании мы решили назвать ее «Октябрь».

Заседание это запомнилось мне, так как на нем я сразу же попал впросак. В своем выступлении я рассказал, какой представляется мне будущая наша группа:

— У нас не должно быть иной цели, кроме служения своим словом делу партии. У нас каждое новое произведение должно обсуждаться до выхода в свет на общем собрании группы и печататься после одобрения группы. Мы должны быть своего рода литературным орденом, подобно рыцарскому ордену, все гонорары мы должны собирать в общую кассу…

Послышались смешки, а один из присутствующих, бледный, несколько подслеповатый человек с длинными рыжими волосами — их пряди падали ему на лицо, — с явным высокомерием сказал:

— Но как мы можем создавать столь тесное содружество, когда мы друг друга совсем не знаем? Вот я не знаю, кто вы такой, что вы пишете и как вы пишете.

— Это ничего! — быстро ответил я, ничуть не обидевшись. — Я ведь тоже вас совсем не знаю, но важно, чтобы у нас была общность целей, мы ведь коммунисты!..

Тут на меня зашикали.

— Филипченко, Филипченко… — послышалось со всех сторон.

Оказывается, это была фамилия моего оппонента, а не знать в то время Филипченко было просто неприлично. И тут я вспомнил, что мне попадались на страницах «Правды» подписанные этой фамилией странные, неудобочитаемые стихи, сверстанные то в виде